– Галь, да ты не думай ничего плохого. Там, в подсобке, тепло, светло. К тому же есть где поспать. Туалет и умывальник, опять-таки, рядом. Телек какой-никакой имеется.
Галина задумалась. Вроде бы Александр сказал сейчас простые слова, ничего особенного: Женька запил, живет бог знает где, общается с какими-то непонятными людьми и напрочь про нее забыл. Казалось бы, ну и черт с ним! Пошел бы он куда подальше, мелкими шагами! Но что-то в этом рассказе ее насторожило. Чутким ухом филолога она почуяла неестественность Сашиной речи и какой-то подвох, скрытый за этими простыми словами. Правда, она никак не могла понять, что именно не так. «Вроде все обыденно и безобидно, но почему я ощущаю столько скрытой угрозы?.. Пожалуй, не буду гадать. В любом случае во всем можно разобраться на месте», – приняла она для себя непростое решение.
– Саш, а где находится этот крематорий, в котором работает твой батя?
– Да тут недалеко, – уклончиво ответил Колкин, – на машине минут за пятнадцать-двадцать легко доберемся, если в пробку, конечно, не станем.
– На машине? – удивилась Галя.
– Да, на машине. Видишь, вон там, из-за деревьев, моя девочка выглядывает?
Галина посмотрела в ту сторону, куда указывал рукой Александр, и увидела стоящий неподалеку автомобиль красного цвета.
– Хорошо, поехали, – решительно согласилась она, но сразу предупредила: – Только, пожалуйста, без глупостей. Очень надеюсь, что ты не соврал и твои слова – не банальная месть или глупый розыгрыш.
– Эх, Галчонок, какие могут шутки, когда во рту два зуба, – ответил очередной отцовской присказкой Колкин, хотя сам до конца не понимал ее истинный смысл.
Впрочем, зачем понимать все на свете? Только время попусту тратить. Получать от жизни удовольствие – вот, что самое главное. А остальное – лишь пустой треп.
– Свет, ты только посмотри! Вот тебе и Галочка-недотрога… Женьке мозги полгода пудрила, а сама тем временем жениха на красном авто нашла! Вот шустрая какая!
Две девушки в одинаковых зимних куртках, различающихся лишь оттенками серого цвета, стояли на противоположном берегу пруда и с любопытством рассматривали две удаляющиеся от них фигуры.
– А ты завидуешь ей, что ли? – насмешливо поинтересовалась другая.
– Нет, ты чего?! Мне Женьку жаль – он вторую неделю в университет нос не кажет. А все, наверное, из-за этой рыжей.
– Тааак… – протянула подруга, – а у нас, как я вижу, приступ ревности намечается?
– Да какая там ревность, Свет! Так, просто жаль его. Парень-то симпатичный…
Слегка улыбнувшись, она подмигнула подруге, и обе двинулись по тропинке вдоль пруда.
– «Разбежавшись, прыгну со скалы…» – с упоением вытягивал Колкин песню группы «Король и Шут», разглядывая со всех сторон керамическую урну для праха.
Это был уже второй экспонат в недавно начатой им коллекции. Первым стала урна с прахом Евгения Грачева, студента-третьекурсника филфака МГУ. «Вот, дорогие мои Галина и Евгений, теперь вы всегда будете вместе. Ведь так, Жека? Ты этого всегда хотел?» – осклабился маньяк и противно захихикал. Во рту несостоявшегося доморощенного комика дымился его любимый «Camel» без фильтра.
Сегодня с раннего утра он начал основательно закидываться колесами, как сам же заметил, «совсем не по-детски». Так что ближе к обеду обдолбанный амфетаминщик достиг такой степени драйва, что, позабыв о всякой осторожности, решил прокатиться по местам своей «боевой славы». Говоря обыкновенным языком, его невыносимо сильно тянуло в район МГУ, чтобы попробовать найти там очередную рабыню.
Тот кайф, который он получил во время убийства влюбленных, и та эйфория, которую он испытал, когда сжигал их трупы в печи, не отпускали его до сих пор. Осатаневший маньяк, окончательно слетев с катушек, как зверь-людоед, вкусивший человеческой плоти, жаждал лишь одного. Его с головой накрыла необузданная тяга к убийствам. Сопротивляться ей он был не в силах. Под непрерывным воздействием наркотиков Колкин стал терять человеческий облик, все больше и больше превращаясь в обезумевшего волка-оборотня из своих любимых ужастиков.
– Ууу! – завывал он на всю квартиру, представляя себя в этой роли. – Я уже иду-у-у! Кто следующий?
Вдоволь наигравшись с прахом, он поставил погребальную вазу обратно в старенький сервант и закрыл стеклянную дверцу.
