И вот тогда, не придумав ничего лучшего, раздосадованный папаша пошел на крайние меры. Как объяснил он сыну в привычной для себя манере, привести бабу в порядок может только другая баба. И тем же вечером он привел в дом бомжиху с мусорного полигона. То была дама неопределенного возраста. В грязной одежде, до тошноты вонючая и абсолютно беззубая, она противно посмеивалась прокуренным голосом, «отсвечивая» свежим «бланшем» под левым глазом.
Распив с ней на кухне водки, отец негромко скомандовал новой знакомой:
— Раздевайся, Любка, и айда в спальню.
Без малейшего стеснения скинув свое тряпье посередине кухни на глазах у четырнадцатилетнего Сашки, Любка послушно прошаркала в спальню. Отец двинулся следом.
Остолбеневший подросток так и остался на кухне. Он не мог сдвинуться с места, настолько эта картина не укладывалась у него в голове. И это несмотря на то, что Сашка давно привык, что семейная жизнь родителей заметно отличается от того, как живут папы и мамы его друзей.
Все действо в спальне продолжалось не более десяти минут, после чего батя и Любка вернулись на кухню. На одутловатом лице алкоголички играла все та же бессмысленная улыбка.
Бомжиха неспешно оделась, допила из стакана водку и, ничего не говоря, направилась в сторону входной двери. Голый отец так и остался сидеть за столом. Он молчал и курил.
— Сука, ничего ее не берет. Как лежала бревном, уставившись в потолок, так и до сих пор лежит. Даже не шевелится… — угрюмо резюмировал он попытку привести мать в чувства.
— Батя, — решился, наконец, обратится к безбашенному папаше Сашка, — а, может, мы ее к врачам свезем? Может, там ей помогут?
Колкин-старший поднял на сына мутный взгляд и глухо произнес:
— Ни хера эти врачи никому помочь не могут. Вот я у них почти восемь лет на спецзоне провел, и что? До хрена они мне помогли? — он явно начинал заводиться, а это был плохой знак.
Сашка не раз испытал последствия таких перепадов настроения на собственной шкуре.
— Разве что ума там немного поднабрался, — тем временем продолжил батя, — да узнал от бывалых людей как к тварям ментовским больше в лапы не попадаться. А баб как любил мочалить почем зря, так и до сих пор люблю. Разве что зубы перестал вырывать. И то, потому что надоело…
На тот момент Сашка уже знал, что отец тянул срок ни на какой не «зоне», а в психбольнице особого типа, а потому все его слова об отсидке уже давно не принимал за чистую монету. К тому же у него хватало друзей, что постарше, кто по разным причинам уже заимел ходы-выходы в криминальный мир, начинающей меняться буквально на глазах постперестроечной Москвы конца восьмидесятых. Что говорить, если и он, еще на тот момент школьник, чтобы иметь личные деньги на сигареты и пиво, время от времени барыжил по-маленькому. Правда, отца он остерегался до сих пор, а потому свои коммерческие успехи скрывал от него самым тщательным образом.
— Может в больнице ей все-таки помогут? — настаивал сын, хотя знал, что настойчивостью может лишь еще больше разозлить отца.
Так, собственно, и произошло. Колкин-старший внезапно побагровел, вскочил из-за стола и, шагнув к сыну, по старой привычке схватил того пальцами за ухо.
— Сашко за ушко, да на солнышко… — начал он было любимую присказку, но внезапно осекся.
Четырнадцатилетний подросток был практически одного с ним роста, и тянуть сына за ухо вверх оказалось весьма проблематичным занятием. К тому же Сашка на этот раз не поддался, а вместо этого, схватив отца за запястье, с силой потянул вниз.
— Это что такое? — опешил Колкин-старший. — Бунт на корабле?!
Он не мог поверить собственным глазам: сын впервые в жизни посмел его ослушаться. А учитывая, что и в сегодняшней затее с супругой он так же потерпел фиаско, бывший зек оторопел.
Чем могла закончиться эта ссора, предугадать было несложно. Колкин-старший в гневе был лют и страшен, запросто мог и ножиком пырнуть, и размазать сынка физиономией по стене. Да что угодно мог сотворить в порыве неконтролируемой звериной ярости. Только к счастью для обоих, погасить возникший конфликт взялась невесть откуда появившаяся мать.
С растрепанными и распушенными по плечам волосами, изможденная и худая как палка, Лидия Марковна Юцевич серой тенью возникла в дверном проеме кухни.
— Ваня, не надо. Хватит уже нас мучить, — едва слышно просипела она, отрывисто и тяжело дыша.
— Какой я тебе Ваня, курва? Меня Сергей зовут, или ты вдруг память потеряла? — он угрожающе навис над ней, полностью позабыв о непослушном сыне. — Щас я тебе все напомню!
— Отец, я и так все знаю! — нервно выкрикнул у него за спиной Сашка. — Мать давно все про тебя рассказала. Ты мне лучше скажи, это правда, что ты убил дядю Сережу, чтобы забрать его паспорт?
С вытянувшимся от удивления лицом, Колкин-старший стал медленно разворачиваться в сторону сына.
— Чего?! — взревел он нечеловеческим голосом, запинаясь через слово от разрывавшего его на части негодования. — Ты… ты… вы, что… здесь… совсем поохренели… что ли? Я вас, сучат, значит, кормлю… пою… одеваю… а вы, твари, против меня вон что задумали?.. Ментам меня сдать захотели?!
