– Все, господин полковник, большевики нас накрыли! – кричал в трубку один из командиров батарей. Недолет… двести метров… перелет… сто пятьдесят метров… – Обер-лейтенанту неожиданно открылась ужасающая последовательность огня русских. Расстояния между разрывами постепенно сокращались, и снаряды ложились все ближе к переднему краю. Подавив вражескую артиллерию, русские перенесли весь огонь на передний край, на позиции немцев. Добавились подоспевшие «катюши». Сначала слышен рокот, потом резкий пронзительный вой и большой огненный след…
Взрывы сотрясали окопы. Глубокие черные воронки окутаны беловатой дымкой. В ближней рощице чадили «пантеры» и «фердинанды», не успевшие заправиться горючим, которое было обещано командованием еще с утра. Но из-за распутицы в грязи застревали даже тягачи-бензовозы. Вообще единственным уязвимым местом немецкой армии была сама концепция блицкрига – ее зависимость от скорости. Как только темп движения военной машины рейха замедлялся, ее успехи заканчивались, она останавливалась. Как велосипедист, который не в силах крутить педали в сыпучем песке.
Именно так и произошло в 1941 году. Хотя в начальный период войны немецкие войска продвинулись на 100–300 километров на восток, но потеря времени на борьбу с окруженными, но сражающимися советскими войсками, постоянные контрудары Красной армии, непредвиденно большие потери техники и людей, наконец, гигантские пространства России уже к концу третьей недели войны сделали очевидным провал стратегии блицкрига.
Ротные приказали собрать убитых и раненых. Взводные отобрали крепких физически и духом бойцов.
– Товарищ старший лейтенант, может, чуток переждать? Снайпера достают, – попытался возразить один из них.
– Убитые могут и подождать, а раненые? – резонно спросил ротный. Морщась, он сам себе перевязывал пробитую осколком руку. Сидя на земляной ступеньке, неловко делал подвязку из бинта, кусок которого вырвал зубами из замусоленного бинтпакета. – Там сестренки надрываются. Так что исполнять!
Раненых уносили по ходу сообщения в сторону санбата. Стрельба почти утихла, но изредка по брустверу – фьють-фьють – тюкали пули. Перемазанные чужой кровью, санитары укладывали раненых на расстеленные шинели. Убитые оставались лежать на том месте, где захлебнулась атака. Казалось, сейчас оживут и поднимутся с земли в полный рост петьки и ваньки, володьки и кольки. Нет, не поднимутся, не отряхнутся от грязи и пыли, не подберут разбросанное оружие, каски и пилотки и уже никогда не вернутся в расположение своих взводов и рот, а потом и домой. Домой придут лишь безмолвные похоронки, написанные на серых клочках бумаги. Петьки, ваньки, володьки и кольки навсегда ушли в свою последнюю атаку…
– Да не пойду я в санбат, – уперся чернявый сержант. Усики тонкие, как у гусара. На измазанной кровью и землей гимнастерке ордена Славы трех степеней.
– Ну, вы особенно-то не ерепеньтесь, товарищ сержант.
– Можно просто Леша.
– Рану надо серьезно обработать, Леша, – уговаривала его военфельдшер Даша, бинтуя раненную осколком руку. – Вон как сильно кровоточит.
– Зарастет и без санбата. Да и куда я от такой бравенькой дивчины?! – Сержант глядел в лицо девушке, даже сквозь боль ощущая женскую близость. Здоровой рукой он вынул из пилотки припасенную папироску. – Эй, земляк, прикурить бы! – Сержант чуть привстал над бруствером, кого-то окликнув, и вдруг обмяк от тюкнувшей наповал в грудь шальной пули…
На следующий день брешь в обороне залатали подоспевшими маршевыми ротами. Батальон Суходолина отвели во второй эшелон.
– А мы думали, что каюк нам всем, товарищ старший лейтенант! – обрадовались бойцы, увидев невредимого Анисимова.
– У страха глаза велики. Небось подумали, целый полк фашистов прет на роту?
– Есть немного. Ночью-то сам черт не разберет, – оправдывались бойцы. – Днем-то завсегда ловчее биться, – деловито рассуждали они.
– Ничего, ребята, – успокаивал подчиненных твердым голосом ротный, прикуривая от протянутой цигарки свою папироску. – Ничего. Главное, избежали больших потерь. Я от реки-то вернулся обратно… Наткнулся на противотанковый расчет бронебойщиков. Две машины удалось подбить.
Анисимов увидел Климента.
– А, Ворошилов? Здорово! Ты ведь с Гусаковым оставался? Где он?
– Не знаю. Там, на мосту, такая каша заварилась. Я все время рядом находился. В одну минуту потерял его из виду.
– И что?
– И все…
– А командир тот шальной в исподнем, что с пушками пробивался?
– Того, кажись, срубило осколками. Еще у речки.
– Та-ак, – ротный жадно курил папиросу. – Где тут мои герои-бронебойщики? – Он расстегнул кармашек гимнастерки и вынул засаленный клочок бумажки. – Та-ак. Вот фамилии…
Климент хотел было рассказать про «максим», который жарил по своим на мосту, да промолчал. Оно, может, ротный правильно сделал, что вернулся обратно и не видел, как случилась та перестрелка. И где же все-таки Гусаков? Неужели под пули заградотряда угодил? Как же так? Совсем нелепо… А может, ранен? Может, в медсанбате?..
