– А меня изжога замучила, замордовала подлюка. Совсем невмоготу, – вступил в разговор, морщась, другой боец. Уже в годах.
– Молока бы тебе, – посочувствовали вокруг старому солдату.
– Молока нет, – вздохнул тот. – Коровка дома осталась.
– И как далеко?
– Далековато, однако, – еще печальней ответил боец. – Под городом Красноярском.
– Сибирь? Она, браток, Сибирь.
– Соскучились руки по настоящей работе… Я сенокос люблю… У нас луга над речкой… Утречком на зорьке, когда еще туман лежит в низинах и река как парное молоко, да как начнешь отмахивать косою… А трава холодная, росистая – и вся в цветах…
Разговор вдруг как-то сам по себе притих. Молчание прервал молодой голос:
– Мы тоже буренку держали. Правда, толком косить я еще не научился. У батяни ловко получается. Вжик-вжик. А у меня литовка то в землю, то в кочку втыкается.
– Да, сынок, косить не научился, но на войну, однако, сгодился, – полушутя-полусерьезно промолвил Гусаков.
– Ага, – с молодецкой поспешностью согласился молодой боец.
– Ничего. Какие твои годы, – подбодрил его тот же Гусаков и переглянулся с однополчанами. – Еще накосишься. Хозяйством обзаведешься. Деваху бравенькую в дом приведешь.
– Дак, я того, – заморгал длинными ресницами парень. – Я уже женатый.
– Как так? – оживились солдаты, с интересом глядя на однополчанина. – И когда успел?
– Тока-тока и успел, – улыбался парень, радуясь всеобщему вниманию к нему со стороны старших товарищей. – Перед войной учился в городе на киномеханика. Я же говорю, что толком косить сено не научился. Батяня все настаивал, чтобы учился. Без учебы, мол, сейчас никак нельзя. Корочки завсегда нужны.
– И что?
– На городской и женился. Думал вместе с ней в деревню вернуться. Там как раз новый клуб построили. Как раз весной сорок первого…
– Суженая-то кто по профессии?
– Медицинская сестра.
– Понятно. Значится, там, в городе, и повстречались?
– Ага, повстречались и полюбились. – Молодой боец полез в вещмешок и вытащил несколько мятых писем, аккуратно обвитых вязочкой. – Вот. Все от нее.
– Богат, брат, – одобрительно присвистнул кто-то рядышком.
– И где сейчас твоя любовь?
– В тыловом госпитале выхаживает нашего брата…
– А батяня?
– Тоже воюет, – вздохнул парень. – С июля сорок первого. На Втором Белорусском. Тоже в пехоте. Старшина. Орден Славы третьей степени и медаль «За боевые заслуги» имеет.
– Герой твой батяня…
Все замолчали. Каждый думал о своем. Кто курил, кто дремал, натянув на лицо выцветшую пилотку. Над траншеями повисло долгожданное затишье, в которое всякий задумывался мыслями простыми и житейскими. А иные из бойцов терпеть не могли таких минут. Слишком давила тоска липучая. Хоть что отдал бы, лишь бы очутиться на миг, одним глазком взглянуть, как там, в родимом краю? Как там, дома? Взглянуть, и обратно сюда, в окопы…
Ночью снился сон. Просыпается в постели маленький Климка, а в раскрытое окно льются потоки солнечного света. Он ловит на стене желтые пятна и улыбается. За окном свистит, щебечет какая-то пичужка, тоже вместе со всеми радуясь весне. Мамка у плиты на кухне готовит завтрак. На сковороде шипят в подсолнечном масле пирожки с картошкой. Вкусный запах идет из кухни. Мамка подходит к его кровати, он закрывает глаза и притворяется спящим. Когда она наклоняется, чтобы поправить одеяло, он вдруг обнимает ее и крепко прижимается к ее румяной, разгоревшейся от горячей плиты щеке.
– Ах ты, баловник! – целует его мамка. – Ну, вставай, вставай, сынок, пирожки ждут на столе!
А назавтра бой. И тому, кому судьбой суждено остаться целым и невредимым, опять хотелось, едва очухавшись от бомбежки и артобстрела, говорить без умолку. Не сиделось на месте. И солнце светило ярко, и воздух был свежий и чистый, и вода вкусная, и табак сладок.
Климент искал глазами и не находил того, кто вчера мечтал о баньке и свежих березовых вениках. А взводный, слюнявя языком огрызок синего химического карандаша, писал похоронки, положив серые бумажки на стопку перевязанных вязочкой писем. Все, что осталось от молодого киномеханика. Прямое попадание снаряда… А еще через день пришло письмо со Второго Белорусского фронта. Сослуживцы батяни с прискорбием сообщали сыну о том, что в одном из боев их старшина геройски погиб. Посмертно представлен командованием к ордену Отечественной войны первой степени…
– Еколэмэне, еще несколько похоронок осталось, а писать совсем не на чем, – признался взводный, отложив карандаш.
