Вспомнила, что в хуторе когда-то был у матери большущий самовар, ведерный. Мать кипятила в нем воду, когда заводила стирку. А чай кипятили в том, что поменьше, что постоянно стоял на кухонном столе. Ведерному же место было на полу, рядом с ухватами да кочергами. У мамы было пристрастие к самоварам. Кроме тех двух, у нее имелся еще один — старенький тульский самовар, тоже с медалями через всю грудь. Его выставляли на стол, если в доме случались гости.
А вот Полина Андреевна самовары не любила. Может, потому, что в детстве обожгла однажды ногу кипятком из того, самого большого. Шла мимо и нечаянно задела кран, он отвернулся — кипяток на ногу ей… Может, и не потому не любила, а просто в городской квартире без особой надобности самовар-то. Оказывается, она одна так считала, вон сколько было самоваров по другим семьям… А ноги все это время вели ее к зданию, в котором размещался эвакогоспиталь. Она еще издали, думая о самоварах, видела, что там что-то не так, с госпиталем-то, а уж ближе подошла — поняла, идти дальше некуда: воронки, воронки, дым смрадный вокруг, огонь. И на том месте, где размещалась кочегарка, тоже воронка. В глазах Полины Андреевны потемнело, она тут же, где стояла, присела на какой-то подвернувшийся обломок. Чувствовала, как дрожат ноги и сердце внутри тоже словно дрожит в мелком ознобе… Вот почему она жалела самовары, теперь ей понятно. Они были чем-то похожи на людей, эти искалеченные, валяющиеся то там, то здесь самовары.
И совсем одна осталась Полина Андреевна. Но еще что-то держало ее на земле, что-то связывало с прежним миром — очаг свой, опустевший, но напоминавший каждой мелочью о дочках, муже.
Уже не веря в то, что дом их не сгорел, наоборот, почти уверенная в обратном, она все же поднялась и снова тронулась в нелегкий путь через груды кирпича. Раньше в их доме размещались так называемые «Столичные номера», а еще раньше дом этот принадлежал купцу Ворожихину. Ворожихин выиграл его у купца Платова. На целый квартал дом-то, в четыре этажа. И квартиры, как гостиничные номера: комнаты, а в конце коридоров общие кухни. По низу в нем и кинотеатр «Комсомолец», и универмаг, и радиостудия, и аптека, и овощной магазин, и пошивочное ателье, и детский сад-ясли… Нет, хороший у них дом, теплый зимой, а осенью дождю не поддающийся. Главное, выйдешь из дому-то, сразу все у тебя под руками.
— Все у тебя под руками… — одними губами шептала Полина Андреевна, разглядывая скелет обгоревшего и потому незнакомого здания. — Все у тебя под руками, — еще раз механически повторила она, словно чего-то не понимая или не веря до конца тому, что увидела собственными глазами…
Ну вот, теперь и идти некуда. Что же у нее осталось? Шляпа-берет на голове, крепдешиновое платье, сумка дамская. А в сумке что?.. Это — ключ у тебя, значит, и в квартире порядок, и сама квартира на месте. А тут получается: ключ-то в руках, а квартиры нет… Ложка столовая еще в сумке. Не до еды, зато ложка есть к обеду. Ложка не простая, серебряная, Иваном Филипповичем даренная в день свадьбы. И еще в сумке часы его — «Павел Бурэ». Словно предвидела, что так может получиться, когда дочек собирала в дорогу. Тетя Шура по буфетам лазила, ковры со стен сдирала, пользуясь разрешением Полины Андреевны. Вот тогда и подумала Полина Андреевна, что есть вещи, которые надо все-таки сохранить. Мужнины часы, ее ложка и вот… ключ от квартиры.
Теперь Полина Андреевна брела по направлению к Волге. К Волге потому, что за Волгой у нее и муж и дети, к Волге потому, что за Волгой нет войны и туда выехали все гражданские. Налет кончился, после грохота, визга, свиста, уханья наступило время тихого огня и дыма, пожирающего все, что оставили на его долю авиабомбы.
На площади Павших борцов Полина Андреевна обратила внимание на чудом уцелевшее деревце посреди сквера. Все деревья были как скошены, торчали обгоревшие пеньки, вывороченные с корнями валялись высокие пирамидальные тополя. А этот, молоденький, стоял со срезанной снарядом верхушкой, и на его ветках висело несколько зеленых листочков. «Выживет ли?» — провела по его мягкому стволу рукой Полина Андреевна. Пальцы ее ощущали на своем пути одно, второе, третье пулевые, а вот и осколочное рваное ранения. Ведь еще неизвестно, что предстоит этому деревцу, в каких огнях гореть, какие пули принять… «Может, выживет, — подумала она, уходя дальше к Волге, — молодое еще деревце, может, и выживет. А старым уже не подняться…»
Всю жизнь Полина Андреевна боялась воды, жила на Волге, а воды боялась, и плавать потому не научилась. Теперь, когда она шла к реке, смутно понимала, что ей придется преодолевать себя, если повезет с переправой.