Одну тетрадку Галя подняла даже, чтобы взять с собой в дорогу, но потом положила куда-то и забыла. А именно ту тетрадку надо бы взять ей, потому что в ней были написаны первые и последние пока что Галкины стихи. Да, да, она уже написала однажды стихотворение. Мама, когда прочитала его, сказала:
— Тут что-то есть…
А сегодня Галка в школе написала еще одно стихотворение и назвала его «Прошлое»:
Может, кто-нибудь скажет, дескать, это смешно, когда маленькая девочка пишет такие стихи, а Галка прочитала написанное и решила продолжить стихотворение дальше.
А самый конец стихотворения она досочинила уже дома. Пришла, положила книжки на тумбочку и карандашом дописала:
Нина и Галка неторопливо шли к райисполкому, и им снова казалось, что уж теперь-то они встретят свою маму, не может быть, чтобы она не приехала и на этот раз — вон ведь сколько уже дней прошло!
Еще издали девочки увидели, что сегодня народу около здания не так много, как обычно: три женщины стояли у дверей, да еще одна сидела на ступеньках подъезда. Бегали невдалеке девочка и мальчик. Но они могли быть и местными, а не приехавшими. Нина поднялась на каменные ступени, чтобы посмотреть, что делается в подъезде, так как среди женщин, что стояли у дверей, мамы не было. И та, что сидела на ступеньке, не мама. Галка глянула было на белую сумочку в руках той женщины, очень похожую на мамину сумку, но мало ли сумок одинаковых.
И женщина глянула мельком на девочек, да и отвернулась: серое лицо со впалыми щеками, неопрятно выглядывающие из-под берета волосы…
Темный вестибюль на первом этаже создавал впечатление, что находишься не в добротном кирпичном здании, а в высоком пустом сарае. Это ощущение усугублялось тем, что слева, будто на антресоли, круто лезла вверх лестница.
Здесь сегодня совсем людей не было. Девочки, удрученные неудачей, пошли к выходу. С такой надеждой шли они сюда, так верили, что наконец-то их мама приехала, и не сбылось… Нина и Галя вышли на площадку подъездной лестницы, остановились. Надо было идти домой, но хорошо это звучит «домой», а дома-то у них, если по-настоящему, нет. Мария Ивановна Кречко — заботливая, ласковая женщина, но не мама все же. Дом Марии Ивановны укрыл девочек от ветров, дождей, а скоро спрячет и от снега — зима на носу, как сказала бы мама, однако дом этот не их, большой, с магазинами, кинотеатром, библиотекой, аптекой, не их уютная комната, где жили только четыре близких друг другу существа… нет, пять существ — котенок-то тоже ведь существо… А в детском доме, хоть и весело, да многолюдно уж очень и — кровати, кровати, будто в мамином эвакогоспитале или общежитии. К тому же, и папа покажется раз в неделю — и нет его, снова он в отъезде, а сестренки сами по себе… Нет, без мамы жизнь никуда не годится, совсем никуда!..
Галка вздыхает потихоньку, потом поворачивается спиной к Нине и задирает голову. Рядом с дверью в здание стоит большущий портрет человека в длинной серой шинели, в военной фуражке и в сапогах. Человек словно бы шел из дверей, правая рука засунута за борт шинели. Верхним краем картина закрывает окно на втором этаже. Может, поэтому даже в солнечный день в вестибюле и на лестнице полумрак, и когда входишь с дневного света, то сразу ничего не видишь. Галка знает этого военного человека и любит его. Она даже стихи о нем помнит, вернее песню.
Галка даже попробовала тихонечко пропеть ее, так, чтобы одними губами. Такая уж она всегда — только что думала про маму и про дом свой, и уже забыла обо всем и пробовала песню петь. Только она вторую строчку мысленно повторила, как услышала вскрик сестры: «Мама!»
Обернулась Галка испуганно, а Нина бежит к той женщине, что на ступеньке лестницы сидела. Женщина теперь стояла и глядела на Нину, а потом перевела взгляд на Галку, и на ее лице появилась то ли гримаса, то ли улыбка, жалкая, нерешительная. А на глазах у женщины показались слезы. Но она молчала, и даже когда Нина прижалась к ней, обнимая ее, женщина молчала и гладила Нину по голове. И тут Нина тоже заплакала:
— Мамочка… мамочка…