А над лесом стояла лунная ночь. Луна, румяная, полная, висела в небе на этой стороне Волги, словно не решалась переправиться через реку. А возле нее мерцала яркая звездочка, одна. Других звезд на небе почему-то не было видно, хотя вроде и небо было не за тучами, чистое совсем. Какое-то густой фиолетовой синевы ночное небо. А тут, среди деревьев, на усадьбе опытной станции, и вовсе темнота. Если только приглядеться как следует, можно различить серые, как тени, стволы деревьев, стену сарая поодаль. И кажется проснувшейся Полине Андреевне, что и сюда, за Волгу, уже пришли враги, идут, приближаются к усадьбе, прячутся за деревья, и даже глаза в темноте, как у волков, горят, светятся. Лежит Полина Андреевна на корнях дуба, неудобно телу от жестких круглых сухожилий дерена, однако, все не на земле… Ноги чего-то ноют. От ходьбы, может? А может, сказывается, что вот уже второй день прошел, а Полина Андреевна в рот не положила ни кусочка. И не хочется есть, а слабость в теле от голода. Вот и с ногами… В трубе стояла во время бомбежки, в стылой воде, еле терпела… А звезда на востоке, наверное, Марс… бог войны. Кажется, о ней приятель мужа Петр Модестович говорил ночью на балконе своим гостям, показывая в небо. Всех война разбросала, всех друзей Ивана Филипповича и Полины Андреевны. Где он теперь, Петр Модестович?..
Утром женщины поднялись рано и рано собрались в дорогу на Среднюю Ахтубу. Считай, все двадцать километров до нее — достанется еще им, пошагают ноженьки женские, уходя от наступающей на них войны…
А в Средней Ахтубе, у госпиталя, Полина Андреевна отчаялась совсем. Две машины ушли на Николаевку, а ей места в тех машинах все нет да нет. Сбежалось в Среднюю Ахтубу немало людей из Сталинграда, да и не только из Сталинграда, а отовсюду здесь люди собрались, те, что когда-то в Сталинград попали с Украины, из Белоруссии, западных районов России, а теперь дальше уезжали. И вот третья машина доверху нагруженная стоит, а ей и снова не приткнуться, не берут ее, бедолагу, и все тут… Вдруг смотрит Полина Андреевна — человек вроде знакомый возле машины ходит. Так и есть — он, Петр Модестович.
— Петр Модестович, голубчик, здравствуйте…
Петр Модестович смотрит на женщину без обуви на ногах, черную лицом, в каком-то помятом пальто и в берете не то белом, не то сером:
— Извините, я вас не знаю, — говорит он и уже уходит, некогда ему, надо отправить столько эвакуированных — голова кругом.
— Не узнали… — совсем тихо сказала Полина Андреевна.
И Петр Модестович услышал это тихое восклицание, обернулся и снова долго сосредоточенно смотрел на женщину. Потом что-то ожило в его лице, он кинулся к Полине Андреевне:
— Боже мой, как вы изменились… Простите, пожалуйста, что не признал вас… Где Иван Филиппович?..
— Не знаю, Петр Модестович… Колхозы с правобережья эвакуирует.
— Ну а вы?.. Дочки где?
И тут Полина Андреевна не выдержала. Сначала она словно бы задрожала от озноба, который в ней накапливался эти дни, потом тихо заплакала, как-то без слез заплакала. Стояла, глядела в лицо Петру Модестовичу и плакала. Это было и жалкое зрелище, и страшное.
— Ну, ну… Крепитесь, Полина Андреевна, крепитесь, — говорил Петр Модестович, неумело гладя ее по берету, по волосам, по плечам.
Когда он узнал от Полины Андреевны историю с отправкой дочек, которые, должно, потерялись, и ее собственную историю, он понял, что надо делать и чем помочь этой исстрадавшейся женщине.
— Чьи вещи? — спросил Петр Модестович, хватаясь за большой узел в кузове полуторки.
— Наши, — ответила пышная, с накрашенными губами дамочка.
— Выбрасывай! — закричал он. — Или сама слазь вместе с узлами, или поедешь, но без узлов!
— Я жаловаться буду! Меня полковник посадил! Это безобразие!
Но Петр Модестович не шутил, он приказал шоферу выключить мотор, и пока узлы не будут выброшены и на их место не погрузят людей, он не разрешит двинуться с места. Он стал сбрасывать узлы и ковры, еще какую-то утварь. Женщина визжала, неповоротливо топчась в кузове. А потом, когда в машину сели и еще беженцы, кроме Полины Андреевны, закинула ногу за борт, чтобы слезть.
«Сколько шума из-за вещей! — уже в кузове подумала Полина Андреевна. — Нашла время…» Она подняла свою сумочку, как бы благодаря Петра Модестовича и одновременно прощаясь с ним. И эти минуты тоже останутся в ее памяти на всю последующую жизнь.
Шофер сел за руль, включил зажигание, и машина тронулась в Николаевку.