— Вон тот подъезд, — показала Полина Андреевна и тут же увидела в окне мордашки своих дочек. Видно, сидели на подоконнике и ждали ее. Что-то горячее подступило к сердцу Полины Андреевны, потом к горлу, к глазам, но сдержалась, мельком глянув на рябое заветренное лицо соседки: не до слабостей сейчас. Однако заторопилась, заспешила, еще и машина не остановилась у подъезда, выскочила и — туда, к ним, к девочкам своим маленьким, беззащитным. Как она их отправит одних?… И оставлять нельзя — еще страшней.
— Побыстрей с тряпками-то, — сказала, как скомандовала, вслед ей женщина из кабины. — Попадешь тут с вами в историю…
— Сейчас я, сейчас… Пять, десять минуточек… Уж пожалуйста…
Вбежав в квартиру, обняла кинувшихся к ней девочек.
— Торопитесь, доченьки, торопитесь… Поедете сейчас к папе за Волгу. Он там вас найдет…
— А ты с нами не поедешь? — глядела на мать Нина. — Ты разве не поедешь? — спросила она еще раз.
— Нельзя мне, Ниночка, не пускают меня. Раненых много. А сестер-то у нас в госпитале совсем мало…
Через пять минут квартира превратилась в разрушенное гнездо. Полина Андреевна бегала по комнатам, лезла в шифоньер, в комод, торопилась на кухню. Она помнила, что в ее распоряжении минуты. Вдруг женщина-шофер подождет-подождет, да и махнет рукой — она вон какая… Полина Андреевна подбегала то и дело к окну, чтобы убедиться, что машина у подъезда стоит, что она не уехала.
В одну из таких перебежек Полина Андреевна не увидела машины. Сердце ее оборвалось. Так и есть — не стала дожидаться. Рванулась Полина Андреевна из квартиры в коридор, дочкам крикнула:
— Берите узелок со стола и — за мной!
Бежала по лестнице, чуть не падала: как же так, как же так? Таким чудом удалось ей машину раздобыть, и — уехала… Не может быть…
По лестнице навстречу поднималась женщина-шофер. Крепкая, коренастая, она уверенно топала тяжелыми сапогами по лестничным ступеням.
— Ну, где вы тут?.. Подмогнуть малость, что ли?..
А Полина Андреевна и слова сказать не может: так испугалась. Женщина улыбнулась снисходительно, видно, догадавшись о тревоге Полины Андреевны.
— Машину за угол я поставила, а сама вот поторопить пошла… — И зашумела вдруг: — Ну чего ты растопырилась? Ехать так ехать!.. Где твои сопливки-то?..
А «сопливки» на лестничной площадке с узелком, в который провизию мама собрала, стояли рядышком, взявшись за руки.
— В кабине человек со мной поедет. Так что не рассчитывай, на запчасти усаживай своих красавиц… Постелить-то есть что? Ну, ковер какой потолще… Теперь жалеть нечего, теперь жизню спасти свою — и то спасибочки сказать добрым людям надо.
— Сейчас я, — ринулась Полина Андреевна обратно в квартиру. — Простите, — вернулась она, — как вас называть-то?
— Тетей Шурой называйте…
И хотя Полина Андреевна видела, что женщина моложе ее самой, по крайней мере не старше, возражать не стала и пригласила:
— Тетя Шура, заходите, может, что приглянется — берите, ничего не жалко.
Большой индийский ковер ручной работы бросили в кузов, прямо на железки, и перину туда же. Другой ковер тетя Шура забрала в кабину. Тетя Шура по очереди подхватила девчонок под мышки и забросила через борт, не дожидаясь, когда мать распрощается с дочками.
— Обождите, пожалуйста… — робко попросила Полина Андреевна, но дочки ее уже сидели за бортом у кабины, немножко растерянные скорыми сборами и проводами. Они, видно, так еще и не поняли как следует, что им предстоит одним, без мамы, уехать куда-то из города.
А мама стояла на земле — пальто через руку, дамская сумочка — и плакала, глядя на них. И вид у нее был жалкий, беспомощный.
— Девочки мои… — последнее, что услышали Нина и Галя. Потом мотор взревел, и полуторка стронулась с места, тут же завернув за угол.
Полина Андреевна подалась грудью вперед, словно собираясь бежать за машиной, и так застыла средь улицы.
Когда грузовик, не сбавляя скорости на повороте, вильнул за угол, Полина Андреевна видела, как ее девчонки, сидевшие у кабины, ухватились друг за друга и их кинуло в сторону, к борту. Что с ними произошло за углом здания, уже не было видно, и Полина Андреевна, обуреваемая страхом, не выбросило ли дочек из кузова, вдруг сорвалась с места и побежала. Она забыла, что сама-то не девочка уже, а солидная, семьей обремененная женщина, побежала, как когда-то бегала у себя на хуторе за станцией Котлубань. Степь там широкая, раздольная, босиком бежать легко по мягкому весеннему полынку. Ветерок обвевает лицо, обнимает прохладой тело, и платьице прилипает спереди к груди, к животу, развеваясь сзади.
— Чур, мой тюльпанчик, девчонки, чур, мой!
И не потому бегали за тюльпанами, что выбирали самый красивый — вон их сколько в степи! Просто хотелось лишний раз ощутить свежесть ветра в движении, гибкость и легкость своего юного тела. И казалось в те моменты, что она — сама частица этого ароматом насыщенного весеннего воздуха, степного раздолья, а имя ее — Поля — как бы выражало слитность с природой, которая так щедро раскрывала перед ней объятия.