Было это 23 августа 1942 года. В этот день Сталинград превратился в груду развалин. Четыре или пять часов продолжался варварский налет, ни на минуту не прекращаясь. Одни бомбардировщики, отбомбившись, уходили, за ними следом обрушивали удар идущие второй, третьей и десятой волной. Тонны взрывчатки разрывали на куски железобетон. Стены, словно построенные из песка, легко оползали наземь, подымая тучи пыли. Вспыхнули десятки, сотни пожаров. Чад, дым поднялись вместе с пламенем в небо, заслонили его. И уже казалось, что никогда не прекратится этот грохот, это движение земли от взрывов, словно связанная накрепко земля мучительно пыталась подняться и куда-то уйти, убежать от тучи саранчи, налетевшей на нее и сбрасывающей свой смертельный груз теперь уже на ее раны. Казалось, нет в городе ни единого сантиметра земли, которого бы не коснулась увечащая, уродующая сила.
Вот и город кончился. Грузовик стало сильнее трясти, потому что выехали на грунтовую дорогу. Нина и Галя вцепились руками в борт, по которому елозила задняя стенка кабины. Ехать было интересно и страшно. Сначала интересно — вот сколько вокруг нового видишь! Гале здесь не приходилось бывать, а Нина один раз с пионерским отрядом выезжала за город. В праздничные майские дни. На всех белые кофточки и рубашки, а поверх — развевающиеся красные галстуки. Они шли по степной дороге сначала отрядом и пели песню, трогательную и боевую песню о бойце-комсомольце:
Запевал Костя Бритов, самый маленький в отряде, у него прозвище было — Муравейчик. Муравейчиком его прозвала не кто посторонний, а мама. Крикнула как-то с балкона:
— Костя, Муравейчик, домой иди, уже поздно.
А Костя копался возле дома в цветочной грядке. Другие ребятишки просто бегают, в догонялки играют, или даже в войну, а он обязательно дело себе найдет. Может, поэтому мама его так и назвала. А теперь он и внешне походил на муравейчика — смуглый, в майке и коротких штаниках, сосредоточенный. Нине нравилось, как Костя поет, и всем тоже нравилось, хотя об этом не говорили, а говорили даже наоборот, что, мол, подумаешь, певец великий. Но когда он пел, все тихо слушали, а Нине почему-то хотелось плакать. Особенно когда про бойца-комсомольца:
А день был теплый, солнечный и какой-то радостный. Даже через сандалии чувствовалась мягкая и нежная полынь под ногами. Некоторые девчонки поразувались и бегали босиком.
Когда готовились к поездке, все повторяли слово — Ерзовка. Так назывался поселок, возле которого они тогда вышли из машины и пошли в степь.
Нина вспомнила все это, потому что смотрела вперед и ждала — вот скоро должна быть Ерзовка. Ей хотелось сказать сестренке, что была тут уже, но она раздумала, Галка еще чего доброго хвальбушей назовет. Да и чего с малышами делиться своими думами? Разве они поймут?
Нина повернула к себе Галю и поправила у нее на шее завязки красной шапочки. Завязки были вязаные, широкие и могли сестренке натереть шею. Следи за Галкой да следи.
Полуторка, натужно ревя, выползла из ложбины, и Галка вдруг закричала:
— Гляди, гляди, горит что-то!.. Дом горит, наверное!
Нина посмотрела, куда указывала сестренка, и увидела, как клубы дыма поднимаются в небо, черные, страшные, а среди черного дыма проблескивают кровавые языки пламени.
Девочки вцепились взглядами в пожарище и смотрели завороженно.
— Почему никто не тушит? — тихо и удивленно спросила Галя. — Ведь пожар же.
— Это не пожар вовсе, бомбами разбомбило, — объяснила Нина, — поэтому и не тушат. Видишь, вон церковь разбитая… А поселок называется Ерзовка.
Нина сразу поняла, что это тот самый поселок, зелененький, уютный среди степи, возле которого они в майский день вышли из автобуса. Ей вдруг стало так жалко милую Ерзовку… Зачем проклятые фашисты разбомбили Ерзовку? Зачем?
Галя тоже страдальчески смотрела на пожар, сведя брови к переносице. Ей было непонятно, почему все-таки люди не гасят, ведь, если пожар, его надо гасить. Красная Шапочка мало видела за свою крохотную жизнь.