Первой, раньше всех, ещё на стадии подготовки и сервировки, пришла «Таня Крохалёва», высокая грудастая дама, про которую шушукались, что она любовница (на это слово ставилось особенное ударение) известного прозаика. Потом нарисовалась, дольше всех толкаясь в коридоре (снимали обувь, переодевались, обнимались и проч.) чета Макиных, учительница литературы Мария Игоревна и муж её, милицейский начальник, дядя Алик с громовым голосом, тут же начавший заигрывать с Крохалёвой, а также семейство Фишеевых, он – тренер юношеской сборной по фехтованию, она – скромный экономист, изысканно грассирующая совсем уже по-французски: дядя Паша и тётя Алла. Все они смешались с привычными этому дому людьми так, что враз стало тесно и душно. Разумеется, хорошенько выпили – и понеслись рассказы для тех, кто ни разу не выезжал.
Немного кино в духе Хуциева. Так обычно бывает, если встретились две разномастные компании, пребывающие в разных агрегатных состояниях, точно две противоборствующие команды, стремящиеся победить друг дружку. Старые друзья больше отмалчиваются, внимая туристам, всё чаще и чаще звучит за столом былинный зачин «а помнишь», как если Васиных родителей объединяла масса историй, накопленных за десятилетия дружбы, не со «стариками», но вот с этими людьми, увиденными в первый раз.
Рассказ цепляется за рассказ, и нет им ни конца ни края[16]. Время, словно солнце в зените, остановилось и не течёт ни в одну из сторон. Точно гости выпили или же съели всё общее время, опьянев от полного вакуума, годного лишь для бессмысленных, никуда не ведущих разговоров.
– А помнишь, как Крохалёва потеряла паспорт и нас возили в тюрьму, где можно было сделать мгновенные фотографии, чтобы как можно быстрее восстановить документы.
– А помнишь, как нас повезли в братское сельскохозяйственное угодье, где шнапса было – улейся, а закуски всего ничего, одни только тартинки (ну, это такие кусочки подсушенного хлеба, нарезанного уголками) с форшмаком. Как, вы не знаете, что такое форшмак?
– Знаю, знаю, – кричала с кухни Мина Ивановна Кромм, мамина одноклассница, этническая немка, смолившая одну сигарету за другой и оттого мало сидевшая за общим столом, – у нас дома его с детства готовили из рубленой селёдки.
– Какая селёдка, – возмущалась Алла Фишеева, – сырой фарш, извините, со специями, тонким слоем намазанный на тартинки, нам когда первый раз сказали, что немцы едят сырое мясо, мы так удивились… Даже есть не могли.
– Тартинки, какое изысканное слово!
– Конечно, едят, и ещё как…
– Конечно, едят, ещё как, но только не так, как у нас в Союзе. Оно же
Минне Ивановне не верили, хотя и становилось понятно, из-за чего все упились так, что Крохалёва потеряла паспорт. Но особенно поражало то, что ей за эту судьбоносную утрату ничего потом, после возвращения на родину, не было. Вот ведь парадокс.
Впрочем, этот тонкий момент обсуждали уже под чай, когда большинство новых знакомых разошлись, а остались только «свои». Дело даже не в том, что паспорт быстро восстановили (видимо, такая процедура доступна в ГДР любому), но просто Крохалёва (откуда ж у неё столько средств?) снова, как ни в чём не бывало, собиралась провести отпуск в «странах народной демократии», подбивая новых знакомых разделить её планы. Как если такие поездки
С собой Крохалёва, между прочим, принесла (просто так) годовой комплект журнала «Америка», который кинула, не глядя, на кресло-качалку, да промахнулась. Журналы рассыпались по паласу, Вася бросился их собирать и зачитался. Выпал из режима наблюдения за реальностью.
Ведь для Васи все эти гости, какой бы долгой ни была история знакомства, приходили к застолью из своей, закадровой жизни, как актёры выходят на сцену, оставляя за кулисами повседневный бэкграунд. Разумеется, новости про них доносились (и обсуждались папой и мамой) постоянно, но все они воспринимались именно как новости из умозрительных новостных лент (соцсетей-то тогда не существовало) – в отрыве от своих «носителей» и безотносительно конкретной жизни вокруг Куйбышева.
Мыслить шире родного околотка Вася тогда не умел – мир в основном сводился к видимым очертаниям и заканчивался гораздо ближе линии горизонта. Соткавшись из инобытия, родительские друзья существовали за столом отдельно от своих «новостных проекций»: сознание мальчика никак не соединяло одно с другим, словно бы речь идёт о совсем разных людях. Какие из них реальней? Те, кто со своими болезнями и детьми, отбившимися от рук (или боявшимися загреметь в армию), навещали отца в больнице, или же те, кто щурятся от едкого никотинового смога, выпивают да закусывают прямо перед глазами?
