– Мы-то, совсем как дураки, взяли, такие, с собой по две бутылки водки, «на продажу». Ну, чтобы дополнительных средств заработать. Да только кому эту водку толкнёшь? У них там свой шнапс ничуть не хуже нашего. Хуже? Конечно, хуже… Так мы в последний вечер сами всю эту водку и выдули – не тащить же назад.
А когда разошлись и «свои», Вася громко обиделся (квартира была прокурена, пока грязную посуду носили на кухню, устроили сквозняк, из-за чего воздух в комнатах был строго вертикален – как некоторые композиции Мондриана), что ему так ничего и не рассказали ни про Берлин, ни про Цвингер, ни про то, что ели, ни о том, на чём спали (как это вообще себе представить – заграницу, из чего она состоит, когда не данность, но сумма подробностей?), ни тем более про изысканное пражское барокко (Васе отчего-то оно представилось в виде заветренных пирожных по 22 копейки).
Тогда подвыпивший отец сел с ним на диван (Вася был в новых, немецких, ещё толком не гнувшихся джинсах) и спросил:
– Ну, что же тебе рассказать, Васенька-сыночек? Про аленький цветочек?
– Хочу всё знать по порядку, с самого начала…
Отец на секунду задумался, а потом, подобно былинному сказителю, начал неторопливо да обстоятельно:
– Тогда слушай. Приземлившись в берлинском аэропорту, мы всей нашей группой сели в автобус. Сели и едем. Едем-едем, едем-едем, проехали первый километр. Едем-едем, едем-едем, проехали второй километр. Едем-едем, едем-едем, проехали третий километр. Едем-едем-едем-едем, проехали четвёртый километр…
Впрочем, Вася и не думал обижаться на родителей; он постепенно привыкал к их новым чертам, точнее, чёрточкам, возможно и не заметным стороннему взгляду. Мама начала курить, всё чаще и чаще запираясь на кухне с Минной Ивановной, точно делала нечто окончательно неприличное. Папа же нового увлечения не скрывал, да это и невозможно сделать: вечерами он приседал на колченогую банкетку возле «Ригонды» и слушал вражьи голоса.
Первоначально Вася не придал тому особого значения, ну, слушает и слушает, однако чуть позже втянулся посильнее даже отцовского. Это же гораздо романтичнее чтения научной фантастики, которую он всё ещё брал у Пушкарёвой, только теперь, правда, не в обмен на марки – Лена внезапно заинтересовалась журналами «Америка», хотя совершенно непонятно, чем он мог её так привлечь.
Отныне расчет происходил по схеме – «одна книга – один журнал», и Вася утешал себя тем, что в любой момент может забрать у неё понадобившийся (зачем?) журнал для собственных нужд. Правда, вскоре крохалёвские подарки закончились и в ход вновь пошли марки.
Хотя, удивительное дело, Лена постоянно уточняла, не появилось ли у него опять что-нибудь этакого. Какого?
Чаще всего очередной непрочитанный томик, санкционированный дядей Петей, оставался лежать в изголовье, а Вася вместе с отцом (но теперь уже даже и без него) сидел у «Ригонды», двигая ручку настройки коротких волн в разные стороны. Эта шкала скользила за пыльным стеклом, в узкой щели, среди названий чужих городов. Амстердам и Вена, Гонолулу и Пекин, нанесённые фабричным способом в неразгаданном порядке, завораживали далёкостью и одновременной близостью. Точно поиск «Голоса Америки» или «Немецкой волны», «Свободы» или «Радио Ватикана», «BBC» и «Радио Швеции», парижского «RFI» или какого-нибудь северокорейского чучхе, над которой у них с папой принято посмеиваться («чай, не в Пхеньяне живём…»), пробивающийся сквозь естественные радиопомехи и отечественные глушилки, обрывки мелодий, голосов, непостижимых наречий и прочего звукового мусора, плыл сквозь открытый космос, как советский спутник, причащая слушателей к таинству вселенной, дышащей различными затейливыми шумами.
Поначалу было даже неважно, что говорят недруги социалистической цивилизации, какие идеологически отравленные стрелы пускают через радиоэфир, гораздо важнее казалось сидеть вместе с отцом в тихой комнате, с одним-единственным источником света и звука, сочащегося из обжитого ими угла.
Уже скоро ночные бдения превратились в ритуал, появились любимые голоса (Жанны Владимирской, читавшей «Вторую книгу» Надежды Яковлевны, Сергея Юрьенена, плывшего «С другого берега» «Поверх барьеров», глубокий баритон Сергея Довлатова, запыхавшуюся скороговорку Солженицына и его бесконечного «Красного колеса») и обряды перескакивания с места на место в начале каждого часа, когда глушилки прекращали выть и, если найти правильное место, очередные новости можно было прослушать практически без помех.
