Тем более что каким-то радиостанциям помехи гадили больше, другим меньше, а третьи («Радио Швеции» или «RFI», начинавшей свой получасовой русскоязычный выпуск с «Опавших листьев» Косма) вовсе не трогали. Были совсем уже комические номера, типа «Радио Пекина» или «Радио Тираны», информации у которых было ноль, но зато там смешно коверкали русские слова и говорили с обязательным акцентом. На них, как правило, Вася с отцом не задерживались.
Другое дело, что такие, «спокойные» выпуски начинались поздно (чем дальше в ночь – тем лучше слышимость, как если к рассвету генераторы электронных шумов выдыхались, теряя остатки сил), отцу нужно было на работу (Вася учился во вторую смену, находясь в привилегированном положении), из-за чего он и уходил, бросая забаву на полуслове или же досадуя на очередной мощный протуберанец искусственного воя. А то и вовсе дежурил в больнице – тогда Вася оставался перед «Ригондой» один.
Конечно, ему строго-настрого запретили рассказывать об этих ночных бдениях в школе и даже подружкам по первому и второму подъезду. Да Вася, кажется, и сам понимал, что особенно распространяться на такие темы не нужно. Тем более ни Лена, ни Инна, ни уж тем более Маруся политикой не интересовались – они взрослели совершенно иначе, ощутимо перегруппировывались, наливаясь внутренней спелостью. Кто-то быстрее (Маруся), кто-то спокойнее (Пушкарёва почти не менялась, лишь нос у неё странно заострился, а Инна Бендер вдруг стала странно горбиться, но ведь были еще и другие, например, одноклассницы – и с ними тоже что-то происходило) округлялись и становились такими же манкими, близкими и одновременно далёкими, как Гонолулу, Джакарта или же Бейрут.
Чужое созревание казалось заразным – и от девочек постепенно передавалось к мальчикам, у которых оно словно бы даже не из тела возникает, но незримыми лучами снисходит откуда-то сбоку – как лучи на картинах Тинторетто или же томительный, прилипчивый загар.
Вася и без того рос ребёнком сдержанным, хотя и повышенно эмоциональным. То есть тихушником. Выказывать собственную осведомлённость, как важную часть внутренней карты, ему было несвойственно. Дело даже не в том, что поймут неправильно. Или, скорее всего, вовсе не поймут, как одна мамина подруга, отказавшаяся ему, тогда ещё дошколёнку, выдать тома из собрания сочинений Шекспира со словами «да ты всё равно ничего не поймёшь», чем несказанно огорошила (бабушка Поля сказала бы «ошапурила») его, давным-давно всё понимающего. Вот ведь вопрос вопросов: человек человеку – друг, товарищ и брат, как говорили в школе и по телевизору, или же таинственный марсианин, разгадать которого нет никакой возможности?
Вася смотрел на подруг и не понимал их. Особенно теперь, когда происходила с ними постоянная внутренняя весна. Пыльца выступала на девичьих лицах и пушилась непостижимой привлекательностью. Сильной стороной Васи была логика, казалось, ею можно объяснить (и, значит, победить) любое событие, однако стоило задуматься о нимфах из кланчика, как сознание запускало расфокусовку и невозможность сосредоточиться, стрелой отстреливающую почему-то в направлении коленок, на которые раньше Вася никогда не обращал внимание.
На политинформациях по вторникам и пятницам говорилось одно, а из «Ригонды» неслось совершенно другое – про диссидентов и войну в Афганистане, о которой почему-то вне дома не принято говорить. «Ограниченный контингент», и всё тут. Пару раз, придя с работы, отец рассказывал матери про хлопоты знакомых, отмазывавших детей от армии, ведь теперь они могли «загреметь в Афган», а это опасно и совершенно непредсказуемо.
Мама садилась напротив отца и всегда молча слушала, что там у него накопилось в больнице за день. Это так у них испокон повелось: мать приходила с работы днём, прибирала и готовила, отец возвращался вечером, сразу же шёл ужинать. Мама садилась рядом, спиной к окну, отец рассказывал новости, и рассказам его не было конца. Просто не больница, а информагентство какое-то.
Вот и теперь он говорит о новом главвраче и его нововведениях, говорит сочувственно и с пониманием, ибо Роман Владимирович – его старый товарищ, может быть, теперь ему, единственному беспартийному завотделением в городе, будет немного попроще?
Вася читает книгу (радио они с отцом слушают почему-то, только когда окончательно стемнеет – отец отойдёт от больничных бед, отдохнёт с «Литературкой» у телевизора, и вот только тогда, будто бы восстановившись, начинает опять воспринимать окружающую его в квартире действительность – Васю, Ленточку, деда Савелия), одним ухом улавливая родительские разговоры. Романа Владимировича он неплохо знает, как и жену его, тётю Тиру и сына их Бровку, с которым однажды он вместе был в пионерском лагере на озере Кисегач.
