А в выходные они встречаются с семейством Романа Владимировича на загородном пикнике. Папа его не особенный любитель прогулок в лес, но, видимо, новый начальник позвал и нельзя отказаться. Дружба дружбой, но Вася замечает, как приосанился бывший рентгенолог, ставший всесильным администратором, и какие в нём сгустились изменения. И с позвоночником его, будто бы ныне не гнущимся, и с выражением лица, и с властными интонациями, которые, впрочем, справедливости ради, были свойственны Роману Владимировичу и раньше, особенно в разговорах с тётей Тирой.
Да-да, есть такие люди, что не могут, а может быть, не хотят скрывать подлинности натуры, без помех транслируя её вовне, и, возможно, именно поэтому становятся начальниками с невозмутимой лёгкостью, как если так оно и должно быть. Только так и никак иначе.
Понятно, что новое назначение отмечается коньяком и закусками, приготовленными на мангале, Роман Владимирович всячески всем показывает, что в его отношениях с Васиными родителями ничего не поменялось. Но очень уж нарочито выходит.
Впрочем, и в дружеское общение, вне даже намёка на какую бы то ни было начальственность, легко и просто вплетать покровительственные нотки, заступая на чужую территорию, не снимая обуви. Для своих оставаясь своим, Роман Владимирович, тем не менее, заметно отчуждён, почти как сосны, окружающие опушку, избранную для пикника: безмолвные и равнодушные, эти деревья, совсем не привыкшие к людям, растут будто бы рядом но, на самом-то деле что им вся наша теплокровная
Роман Владимирович давит авторитетом, выказывая осведомлённость в актуальных политических тенденциях, то есть в едва ли не главном дефиците советской реальности, основанной на слухах и домыслах. Ведь дефицитные предметы быта, одежду или продукты всё-таки можно найти, отыскать, отрыть, отоварившись через знакомых или как повезёт, но пробиться к тому, что происходит вокруг советского леса, практически невозможно. А Роман Владимирович, даром что партийный человек и всесильный начальник, посещающий закрытые беседы и лекции московских инструкторов из ЦК КПСС, знает, что к чему. Выпив армянского, он просвещает паству на предмет последних событий в Кремле и в Афгане, в ГДР и даже в Америке, до которой, кажется, дальше, чем до Луны.
Паства внимает, особенно жёны, далёкие от партактива, ну и Васин отец, ибо ему-то поболее других положено. А вот Васе, после Кисегача старающемуся держаться подальше от Бровки, смешно: в том, что с таким пафосом и даже величием глаголет Владимирович, похожий в этот момент на монумент самому себе, он узнаёт новостную сводку вчерашней программы «Немецкой волны», просто слово в слово. Всю эту сводку, в том же самом порядке, от начала и до конца.
– У горбатого сосала?
Инна Бендер в очередной раз появилась у Пушкарёвой со странной загадкой, поразившей её воображение до такой степени, что про этого самого горбатого она начала кричать с самого порога, пока снимала обувь.
Перепугала воплями дальнозоркого дядю Петю, выглянувшего из гостиной, и даже слегка глуховатую тётю Галю, месившую тесто на кухне (коридор упирается в обеденный стол, засыпанный мукой, дверь туда никогда не закрыта). Кажется, даже хомячка испугала – тот громко засучил лапками по стенкам большой стеклянной банки, завозился в своей прозрачной светлице, точно от какой-то дополнительной неловкости.
– У горбатого сосала? – продолжала лозунговать Инна, стряхивая со своих жёстких, алюминиевых волос остатки первого снега: видимо, шутка казалась ей настолько удачной, что от многократного повторения становилась лишь лучше. Тем более что Вася и Лена изображают недоумение.
Снежинки, застрявшие в жёстких кудряшках инниной гривы, поблескивают алмазной крошкой, пока не растают, превратившись в горячие капли почти слёз. Глаза Инны горят возбуждением, многократно подчёркнутым талой водою; она крутит головой, как уличный пёс, брызги летят в разные стороны, оседают на всём, что вокруг. На обоях в тусклых розоватых узорах и на всех, кто рядом.
За окном пятого этажа валит снег.
– Инна, мы тебя не понимаем.
– А я утверждаю, что ты сосала у горбатого, Лена. Как и Дима, впрочем, как и я.
– Только непонятно, почему ты такая гордая.
– Ну, потому что как вы не понимаете, что эта загадка на самом деле про кран. Про водопроводный кран, понимаете? Он изгибается горбом, поэтому он – горбатый, а все мы прикладываемся к его концу губами.
Входит тётя Галя с дымящимся блюдом.
– Девочки… девочки и мальчики, отведайте шанежки.
Вася думает: как странно, что тётя Галя говорит о нём во множественном числе, ведь, кроме него, здесь никаких мальчиков не водится. Даже хомяк, кажется, женского рода. По имени Шарлотта Бронте. Снегопад валит за окном вниз, как в бездну. Ровные ряды снежинок точно выталкивают комнату, в которой они все сидят, куда-то вверх, к самым звёздам, закрытым переменной облачностью.
