Перетаскав мешки на второй этаж, Герман и Вася отдыхали, обсыхая на балконе: бабье лето позволяет. У подъезда тусит Ленточка с Янкой, одноклассницей Олеськой и Танькой из второго подъезда – Васиному табунку подросла достойная смена: младшие сёстры, цветущие рядом, но как бы не в фокусе и точно сбоку, неожиданно предъявляются миру в качестве взрослых и практически зрелых людей. Увидеть в них зрелость, впрочем, мешает привычка относиться к ним с высоты своего возраста. Ещё прыгают через резиночку, но разговоры у них уже вполне жизненные.
Вася видит и слышит, как из-за девятиэтажки, отделяющей коробку от школы, тянет гарью.
– Ленточка, что за вонь, не знаешь? На металлургические выбросы вроде бы не похоже. Или Лакокраска опять постаралась?
Ленточка, косички в разные стороны, кричит ему вверх, как пионерка на фотографии Родченко, не переставая скакать через резинку:
– Ой, да это на школьном дворе макулатура горит. На следующей неделе какая-то комиссия из гороно приезжает, а девать собранный мусор некуда, его же ещё с прошлого года не вывозят, вот и отдали приказ сжечь, чтобы глаза не мозолила.
Ленточка уже ведёт осмысленное существование: внутренние самописцы её запустились после того, как на Зелёном рынке остановила цыганка. Предложила погадать. Никто же не знает, когда и как включается самосознание, от какого толчка. От какой опасности, болезни, любви или обиды. Вася, которого цыганка тоже однажды нагрела (он не ожидал такой нескрываемой, геббельсовской какой-то, беспримесной наглости, вот и поддался), долго потом объяснял сестрёнке, что улица не может дать ей ничего важного или действительно нужного, поэтому ждать чудес от чужих людей не приходится: все они хотят от тебя что-нибудь поиметь, движет улицей корысть, а не любовь. К тому же то, что нужно, у тебя уже есть. Ну, или же в крайнем случае мама купит.
То, как сестра его слушает, напоминает Васе внимание Инны Бендер, в моменты, когда он «ставил» ей номера, готовность разделить его правоту, сделать чужие советы своими собственными формулами. Васе это не льстит, скорее, как доброкачественного человека, озадачивает. Он смотрит с балкона, как Ленточка с подругами над резинкой прыгает, пока Герман, едва передохнув после разгрузки, на кухне сырьё к плавке готовит. Девочки летают над асфальтом лепестками яблоневого цвета, общаются между собой на непонятном языке – так пчёлы разговаривают с цветами, обменивая нектар на волшебные сказки о таинственных дальних странах.
Весь учебный год, до самых выпускных экзаменов, клепали значки, значит. Сидели вечерами у мешков с заготовками, которые перед отгрузкой оптовикам следовало отрезать от общего корня и слегка зачистить напильником или даже пилочкой для ногтей (мягкая пластмасса казалась иногда съедобной), чтобы не было видно их кустарной рукотворности, того самого пупка крепления, что портил общую гладкость. Вооружившись маникюрными наборами, «с шутками и прибаутками», щёлкали значки, подобно тому, как деревенские грызут семечки, усевшись всей семьёй на завалинке.
Помощь с пацификами и красными язычками никому ничего не стоила, особенно если в охотку[42]. Вечеровали скорее ради общения и дружбы, которая скомкалась в один момент, когда Света и Герман, закончив эпопею со значками, уехали в Израиль. Примерно так же быстро, без какого бы то ни было дополнительного объявления, как это случилось у Романа Владимировича. Хотя и без его трагических обстоятельств.
Вместе с супругами-кооператорами рассосались и остатки значков на тонких иголках – совсем недавно они, расфасованные по целлофановым пакетам до предпродажной свежести, громоздились на всех стульях и полированных поверхностях, но, чу, точно корова языком слизнула. Точно сон закончился, не оставив материальных следов того, что казалось естественным и таким очевидным на протяжении зимних и весенних недель.
Последние два, случайно завалявшихся значка Вася и Маруся, связанные тайной понимания того, что на самом деле означают для них голубиная лапка, вписанная в круг, и острый язычок, вываливающийся из припухших губ, надели на выпускной бал, главной ценностью которого, разумеется, была дискотека до утра, из-за этого казавшаяся бесконечной.
