На «Зеркало» они соберутся с Марусей в «Знамя». Позовут с собой Пушкарёву, та замешкается, они опоздают на сеанс, чтобы ещё на чуть-чуть оттянуть неизбежное разочарование. Призрак его так и маячил в тесном фойе, возле будки билетёра, почему-то пахнувшей, когда ты наклонял лицо к арке окошка, густыми чернилами. Ожидая фильма, гуляют по арбату Кировки, среди цветущих лип, скрывающих крыши купеческих особняков и витрины пустых магазинов. Доходят до кинотеатра «Октябрь», увлекаются афишей «Кабаре» с носатой и глазастой Лайзой Миннелли в два человеческих роста и меняют «русскую духовность» на пряный кинематографический декаданс, заслуживший восемь «Оскаров». Все эти перестроечные новинки непредсказуемы и грозят обернуться то ли сиюминутной халтурой и полным провалом, смешивающимся в одном потоке одновременного поступления (то же самое, впрочем, касалось и книг, и многочисленных «возвращённых имён» художников и скульпторов), то ли незабываемым впечатлением, способным перевернуть жизнь, Мазила, рисовавший афишу, так надругался над образом главной героини, что некоторое время они сомневались, идти или не идти. Пушкарёва напрочь отказалась, и тогда Тургояк, подобно Верочке из «Служебного романа», убеждённо воскликнула: «Надо брать».
Всю оставшуюся неделю, каждый вечер Маруся ездила на Кировку в «Октябрь». Фильм заворожил, а сама она настолько слилась с образом Салли Боулз, что это на годы вперёд определило тургор её внутренней жизни.
Вечером, придя с дежурства, отец оценит находку «Роман-газеты» как исключительный подарок судьбы, тут же включит «Ригонду», чтобы уже рядом с ней и со всем мировым эфиром просмаковать оттепельную запрещёнку. Переплетёт он «Один день Ивана Денисовича» под одной обложкой с безопасными Валентином Распутиным и Василием Беловым, чтобы в случае потенциальной опасности
Иногда для этого, правда, нужно какое-то сильное внешнее впечатление. Вася так и не зашёл домой, пока практически полностью не прочитал «Один день Ивана Денисовича». Его прервали Света Тургояк, старшая сестра Марины, к тому времени уже вышедшая замуж за иногороднего Германа[41]. Мечтая разбогатеть, пара мешками покупала разноцветные (ярко-красные и ярко-синие) целлулоидные гранулы, похожие на игрушечные пульки. Их, предварительно растопив до жидкого состояния, Света и Герман заливали в формы, изготавливая два вида значков на острой иголке, втыкавшейся в медленно остывавшую пластмассу, – антивоенный пацифик да язычок, вываливающийся из пухлых губ: эмблему рок-группы Rolling Stones. Значки разбрасывались по торговым точкам и киоскам «Союзпечати» и уходили, как постоянно подчёркивал Герман «влёт».
Это помогло начинающим кооператорам скопить «первоначальный капитал» и, на подъёме, уехать сначала в Израиль, а после – в Канаду. Скоро, впрочем, только сказка сказывается, всё это случится гораздо позже, ну а пока Герман таскает мешки с гранулами на второй этаж, сбрасывает их на балконе. Вася помогает ему с тяжестями, то ли по-соседски, то ли и вовсе по-родственному.
Носит заготовки, попридерживая тугую подъездную дверь носком – очень уж мама (ведь как раз за стеной – родительская спальня) ругается, когда соседи сильно дверью хлопают. Недавно в пятиэтажке на Куйбышева прошёл последний социалистический капитальный ремонт, когда и поставили на дверь тугую пружину, из-за которой мама сон потеряла. Выходя в палисадник, она постоянно подкладывает под общий порожек дощечку, но разве ж за всеми уследишь? Тем более теперь, когда социум, ускорившийся и вкусивший прелестей свободы слова, пошёл в совершеннейший разнос. Многие знакомые, попав под «ветер перемен», словно бы посходили с ума, выкидывая порой непредсказуемые, да и попросту опасные для жизни коленца, какая уж тут дверь? Но Вася, Ленточка и тем более папа, тоже ведь теперь принимавший больных сверхурочно, как самый что ни на есть «частный предприниматель», свято блюли заповедник матушкиного слуха.
