Дина включила зажигание, распахнула дверцу, и Рено на ходу вскочил на подножку «мармона». Я обхватил его за пояс, но, отстреливаясь, он так вертелся, что чуть не оторвал мне руку. В воздухе свистели пули.
Еще мгновение, и выстрелы смолкли. Оставив далеко позади «Серебряную стрелу», мы неслись в противоположную от Берсвилла сторону.
Рено повернулся ко мне лицом и стал держаться сам, а я начал разминать затекшие пальцы. Дина впилась в руль.
– Спасибо, детка, – сказал Рено. – Без тебя я бы пропал.
– Пустяки, – отозвалась она. – Хорошенький, я смотрю, ты себе праздник устроил.
– Приехали незапланированные гости. Тэннер-роуд знаешь?
– Да.
– Поезжай по ней. Эта дорога выведет нас на Маунтен-бульвар, а оттуда мы вернемся в город.
Дина кивнула, сбавила скорость и спросила:
– Кто такие?
– Несколько подонков. Знали бы, с кем имеют дело, не совались бы.
– А я их знаю? – с нарочитой небрежностью спросила она, свернув на узкую разбитую дорогу.
– Бог с ними, детка, – сказал Рено. – Много будешь знать, скоро состаришься.
Дина выжала из своего «мармона» еще пятнадцать миль в час. Теперь машину так подбрасывало, что ни Дине, ни тем более стоявшему на подножке Рено было не до разговоров.
– Значит, Сиплый проиграл, а ты выиграла? – спросил он, когда трясти стало поменьше.
– Угу.
– Говорят, ты напустила на него легавых.
– Мало ли что говорят. Ты сам-то что думаешь?
– Правильно сделала, что бросила его, а вот что с сычом снюхалась и дело Сиплому шьешь – нехорошо. Очень даже нехорошо.
С этими словами он покосился на меня. Это был крепкий, довольно высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти с большими карими тупыми глазами на желтоватом лошадином лице. Лицо скучное, невыразительное, но не злое. Я молча посмотрел на него.
– Раз ты так считаешь, можешь… – начала было Дина.
– Стой! – рявкнул Рено.
Впереди, на манер баррикады, вырос длинный черный лимузин, стоящий поперек дороги. Наш «мармон» сделал крутой вираж.
Вокруг опять засвистели пули. Мы с Рено стали отстреливаться, а Дина приготовилась к скачке с препятствиями.
Она выехала на противоположную полосу, затем, чуть не угодив левым колесом в кювет и проскочив по самой бровке мимо лимузина, вывернула резко вправо, отчего мы с Рено чуть не вывалились наружу, и, с трудом удержав машину, вынесла нас из опасной зоны как раз в тот момент, когда мы расстреляли все патроны.
Пуль с обеих сторон было выпущено немало, но все мимо.
Рено, зацепившись локтем за дверцу машины, вставил в пистолет новую обойму и сказал:
– Отлично, детка. Тачка слушается тебя с полуслова.
– Куда ехать? – спросила Дина.
– Чем дальше, тем лучше. Езжай, никуда не сворачивая, а там сообразим. Похоже, они не хотят пускать нас в город. Нутром чувствую.
Мы отъехали от Берсвилла еще миль на десять – двенадцать. По дороге нам встретилось несколько машин, но ничего подозрительного в них не было. Никто вроде бы за нами не гнался. Под колесами прогромыхал небольшой мост.
– Въедешь на горку, сверни направо, – сказал Рено.
Мы съехали на грязную грунтовую дорогу, петлявшую между скал. По такой больше десяти миль в час при всем желании не поедешь. Минут через пять Рено велел остановиться. С полчаса мы просидели в кромешной тьме. Затем Рено сказал:
– В миле отсюда есть пустая хибара. Там и переночуем. Сегодня пробиваться в город без толку.
Дина сказала, что готова ночевать где угодно, лишь бы не было стрельбы, а я сказал, что меня предложение Рено устраивает, хотя я бы предпочел все же попытаться вернуться в город.
Мы вновь потащились по разбитой дороге, пока в свете фар не увидели маленькую дощатую лачугу, которую давно пора было покрасить.
– Эта? – спросила Дина.
– Она самая. Останови здесь, а я схожу посмотрю, что там делается.
Он соскочил с подножки и скрылся в темноте, но вскоре фары высветили его фигуру на пороге лачуги. Он повозился с висячим замком, снял его, открыл дверь и скрылся внутри. Потом вышел на порог и позвал нас:
– Все в порядке. Заходите, будьте как дома.
Дина заглушила мотор и вышла из машины.
– У тебя фонарь есть? – спросил я.
– Да, – ответила она, зевнув. – Держи. Устала как собака. Хорошо бы чего-нибудь выпить.
Я сообщил ей, что у меня с собой фляжка шотландского виски, и это несколько примирило ее с действительностью.
В хибаре была всего одна комната с застеленной коричневыми одеялами раскладушкой и низким столиком, на котором лежала колода карт, а сверху – фишки для покера. Помимо стола и раскладушки, в комнате были железная плита, четыре стула, керосиновая лампа и много всякой утвари: посуда, горшки, кастрюли, ведра, – три полки с консервами, дрова и тачка.
Когда мы вошли, Рено зажигал керосиновую лампу.
– Не так уж плохо, – сказал он. – Сейчас я отгоню с дороги машину, и до утра мы будем в полной безопасности.
– Там, наверное, остались какие-то вещи, – вспомнила Дина, садясь на раскладушку и откидывая одеяло, – но не убегут же они. Давайте выпьем.
Я протянул ей фляжку, а Рено пошел к машине. Сначала Дина, а потом я сделали по большому глотку.
