Два часа тридцать минутъ. Горемыкинъ выходитъ на трибуну и начинаетъ читать декларацію. У него пышныя сѣдыя баки и толстая шея. Читаетъ онъ глухимъ голосомъ, и въ горлѣ у него сохнетъ. Три раза онъ наливаетъ себѣ воды изъ графина, и когда онъ поднимаетъ стаканъ, рука его дрожитъ. Впрочемъ, постепенно голосъ его крѣпнетъ и пріобрѣтаетъ особую тяжелую выразительность. Весь онъ похожъ на стараго школьнаго учителя. Вотъ онъ читаетъ Думѣ урокъ о томъ, что есть частная собственность, и въ тактъ чтенію слегка покачиваетъ головой. Зачѣмъ здѣсь нѣтъ Сергѣя Юльевича Витте? Онъ разсказалъ бы анекдотъ о Ротшильдѣ и коммунистахъ, старый нѣмецкій анекдотъ времени нашихъ бабушекъ.
Изложеніе Горемыкина слишкомъ сухо и безцвѣтно.
Однако мы стараемся не проронить ли слова. — Ничего никому не дамъ. Требованіе безусловно недопустимое. Разложеніе основъ государственности, подтачиваніе жизненныхъ силъ отечества…
Ни воли, ни земли, ни амнистіи.
Однимъ словомъ все то самое, о чемъ мы прочитали наканунѣ въ «Странѣ».
У меня начинаетъ сосать подъ ложечкой. Во-первыхъ, въ ближайшемъ будущемъ мнѣ предстоятъ два политическихъ процесса и безъ амнистіи мнѣ придется солоно. Во-вторыхъ, вчера вечеромъ я держалъ пари, что «Страна» перепутала, и что незачѣмъ первому министру выступать съ такою деклараціей предъ такой Думой… И пари проиграно.
Послѣдній отказъ, послѣдній пунктъ «дѣловой программы».
— Уничтоженіе общины и преобразованіе крѣпостныхъ пошлинъ. Декларація окончена, и министръ сходитъ съ каѳедры.
Будетъ-ли перерывъ? Нѣтъ, не будетъ. Дума готова къ отвѣту.
Все заранѣе условлено и расписано по ролямъ. Кадеты и трудовая группа вступили въ соглашеніе. Они выпустятъ по три оратора съ каждой стороны. Всѣ рѣчи должны кончаться однимъ и тѣмъ же заключительнымъ аккордомъ: выраженіе недовѣрія министерству и требованіе его выхода въ отставку.
Набоковъ выходитъ первымъ. Онъ говоритъ вѣско, зло и спокойно.
— По вопросу объ амнистіи мы отрицаемъ возможность всякаго посредническаго голоса между нами и верховной властью.
— Въ тонѣ министерства мы усматриваемъ вызовъ, и тотъ вызовъ мы принимаемъ.
— Съ точки зрѣнія народнаго представительства мы можемъ сказать только одно: исполнительная власть да покорится власти законодательной.
Въ самомъ дѣлѣ, отъ лица какой власти говорилъ Горемыкинъ?
Законодательная власть принадлежитъ Думѣ, Государственному Совѣту и монарху. Положимъ такъ. Исполнительная власть принадлежитъ монарху. Очень хорошо. Но первый министръ говорилъ не отъ лица монарха. Онъ говорилъ отъ явнаго лица бюрократіи и тайнаго лица придворной камарильи. Но даже наша «медвѣжья конституція въ рамкахъ основныхъ законовъ» не знаетъ такихъ законодательныхъ инстанцій, какъ Звѣздная Палата. Горемыкинъ, видимо, слишкомъ неопытенъ и черезчуръ откровененъ.
Громъ продолжительныхъ рукоплесканій. Набоковъ кончилъ. Длинная фигура Родичева поднимается по ступенькамъ. Онъ повернулся лицомъ къ министерской скамьѣ. Я вижу, какъ Горемыкинъ слегка откинулся назадъ и прикрылъ рукою глаза. Въ глазахъ Родичева сверкаетъ жестокое веселье. Всю свою жизнь онъ ждалъ этой минуты. Помню, лѣтъ восемь тому назадъ мнѣ пришлось слышать одно изъ его характерныхъ заявленій: «Они думаютъ: за ними верхъ. Нѣтъ. Я буду жить такъ долго, что дождусь увидѣть, какъ они полетятъ съ своего мѣста внизъ головой». Онъ жилъ и ждалъ… спокойно ждалъ.
Теперь онъ дожилъ. Жесткіе усы Родичева слегка топорщатся. Весь онъ похожъ на большого кота передъ неосторожной птицей. Онъ дѣлаетъ остановки и, видимо, подбираетъ слова похлеще и поувѣсистѣе… Временами онъ выбрасываетъ впередъ правую руку, длинную, предлинную. Съ моего мѣста мнѣ кажется, что она достаетъ до скамей на правой сторонѣ и задѣваетъ кого-то по лицу своимъ обличительнымъ перстомъ.
— Въ совѣсти государственныхъ людей нынѣшняго правительства не написано сознанія отвѣтственности.
— Военное положеніе — средство, годное для управленія дураковъ (цитата изъ Кавура).
— Отъ одного изъ носителей власти я слышалъ много лѣтъ тому назадъ, что отвѣтственность властей передъ закономъ — это просто глупость. Эту глупость сегодня я слышалъ съ трибуны изъ устъ министра (опять «дураки»).
— Министры, совѣсть ваша (опять совѣсть) вамъ подсказываетъ, что вы должны уйти…
Аникинъ вноситъ въ пренія новую ноту, аграрную, крестьянскую, страшно понятную для любого темнаго простолюдина.
— Правительство заботится о насъ, крестьянахъ. Три четверти русскихъ тюремъ наполнены крестьянами. Груды труповъ и переломанныхъ костей, которыми усѣяна страна, это крестьянскія кости. Вотъ эта забота.
— Вы охраняете собственность? У меня есть документъ, въ которомъ разсказано, какъ земскіе начальники угрожаютъ цѣлымъ волостнымъ сходамъ: «Если сгоритъ хоть одинъ помѣщикъ, мы подожжемъ всѣ ваши деревни». Вотъ охраненіе крестьянской собственности.
— Вы предлагаете намъ переселеніе въ сибирскія степи. Мы бы предложили переселиться туда вамъ самимъ, кому скоро нечего будетъ дѣлать въ Россіи. Можете разводить тамъ на досугѣ капусту…
