Вотъ крупная фигура Пустовойтова, слонобразный Шельгорнъ, огромный и страшный, съ шрамомъ поперекъ лица, и рядомъ съ нимъ Ульяновъ, маленькій, кроткій, задумчивый, мухи не обидитъ, — по опредѣленію своихъ товарищей. Ему, однако, пришлось съѣздить въ Тюмень, а ужъ оттуда въ Петербургъ. Дальше Жилкинъ, высокій, спокойный, рябой. У Жилкина бываютъ приступы краснорѣчія, искренняго и простого, которое исходитъ изъ сердца и потому достигаетъ до сердца слушателей. Недаромъ, Іудушка изъ «Новаго Времени» уже успѣлъ забѣжать впередъ и съ характерной льстивой грубостью отмѣтить молодого растущаго оратора изъ крестьянской группы.
Вотъ Аникинъ, неразговорчивый, всегда чѣмъ-то озабоченный.
Онъ разгарается медленно, но пламя, которое онъ даетъ, горитъ ярко. И звукъ его голоса высокій, подмывающій, какъ труба.
На переднихъ скамьяхъ — депутаты разныхъ партій.
Вотъ монументальная фигура Максима Ковалевскаго. Мнѣ вспоминается Америка, Мамонтова пещера, узкій лазъ въ одномъ изъ ходовъ съ многозначительной кличкой:
По разсказамъ проводника, Максимъ Максимовичъ хватилъ горя въ этомъ тѣсномъ лазу.
Рядомъ съ нимъ — Назаренко, изъ Харькова, съ лицомъ нервнымъ и злымъ, какъ у ловчей птицы, съ тонко-очерченными ноздрями прямого, красиваго носа, истый потомокъ какого-нибудь запорожскаго «лыцаря», переселенца на Слободскую Украйну.
Въ группѣ поляковъ бѣлѣютъ пестрые кафтаны крестьянскихъ представителей. Позавчера я видѣлъ ихъ въ клубѣ трудовой группы. Они приходили брататься съ русскими крестьянами. Но, увы, они принесли для общаго сужденія только одно свое національное горе. — Намъ жить нельзя, — жаловался одинъ. — Насъ искореняютъ. Я положилъ палецъ на крестъ моего Спасителя и клялся: пусть я пропаду. Иду за свой народъ.
— Въ этомъ мы согласны, — успокаивали его русскіе крестьянскіе депутаты. — Но вы скажите намъ свои мысли насчетъ земли.
— Мы и насчетъ земли такъ само, какъ вы, — говорилъ польскій крестьянинъ. — Напримѣръ, въ моей губерніи есть майоратъ Милютина, то его надо отобрать и раздѣлить польскому люду. Это — польская земля.
— Зачѣмъ одного Милютина? — возражали русскіе. — У васъ есть тамъ свои графы, Замойскіе, Потоцкіе… А съ ихъ землями какъ?
— Съ тѣми землями также рѣшить, — выпалилъ полякъ, какъ будто съ разгону, но тотчасъ же осѣкся и перемѣнилъ тонъ.
— Я этого не знаю, — объяснилъ онъ, — я человѣкъ не письменный. У насъ въ комитетѣ есть своя программа. Тамъ могутъ объяснить…
Увы, представители польскаго комитета выступали сегодня съ оговорками насчетъ земли. — Польскій крестьянинъ относится къ землѣ иначе. О землѣ пусть рѣшитъ варшавскій сеймъ.
А графъ Потоцкій собирался даже доказать Государственной Думѣ «съ цифрами въ рукахъ», что новое надѣленіе невыгодно самому крестьянину. Впрочемъ, разговоры въ крестьянскомъ клубѣ уже подѣйствовали развращающе на польскаго мужика.
— Мы устроимъ польскій сеймъ на общемъ выборномъ правѣ, — заявилъ онъ. — Тогда мы этихъ графовъ ототремъ въ сторону и двинемъ впередъ дѣтей бѣднаго народа.
Крестьянскій клубъ — это такой загонъ, гдѣ домашніе гуси быстро превращаются въ дикихъ. Быть можетъ, и польскія залетныя птицы не составятъ исключенія.
Начинаются депутатскія рѣчи. Надо отдать справедливость Муромцеву и всѣмъ кадетамъ, — они налаживаютъ думскую организацію исподволь, не торопясь, съ чувствомъ, съ толкомъ и съ разстановкой, не наспѣхъ, а видно на сто лѣтъ. Трудовые члены думаютъ иначе, особенно рабочіе.
— Мы не жить сюда пришли, — сказалъ мнѣ депутатъ Смирновъ, — а только дорожку торить.
Какъ бы то ни было, въ Думѣ все катится, какъ на рессорахъ.
Чиновники — воплощенная вѣжливость. Унтера съ медалями пылаютъ исполнительностью и готовы устремиться впередъ по первому знаку каждой поддевки или свитки депутатскаго званія.
Чуть заговорятъ съ каѳедры, — барышни-стенографистки уже засновали въ проходѣ, быстрыя, безшумныя и опрятныя, какъ пчелки въ ульѣ. Глядишь, — черезъ четверть часа на стѣнѣ уже вывѣшенъ печатный бюллетень. Только буфетъ не соотвѣтствуетъ призванію, и три четверти депутатовъ жалуются на высокія цѣны…
Уже три часа идетъ обсужденіе временныхъ правилъ о прекращеніи преніи. Дума ропщетъ. Лѣвые кадеты и «трудовые» члены объединены однимъ и тѣмъ же настроеніемъ; они хотятъ итти впередъ, не заботясь о формальностяхъ.
Но предсѣдатель неумолимъ и думская комиссія тоже.
Ухъ, слава Богу, конецъ. Всѣ пункты приняты.
Примѣнить ихъ пришлось очень скоро, ибо ерогинская команда пытается устроить обструкцію и требуетъ отложить засѣданіе.
Ораторомъ выступаетъ московскій депутатъ Ильинъ, типичный волостной старшина, въ черномъ кафтанѣ, съ длинной черной, какъ будто подклеенной, бородой.
Ильинъ говоритъ по бумажкѣ, часто запинается, дѣлаетъ паузы и напряженно разсматриваетъ свою запись. Кто составилъ эту запись? Не тотъ же ли Ерогинъ?
— Когда меня произвели въ члены Государственной Думы… — говоритъ Ильинъ.
Дума смѣется.
— Мы — малограмотные, малообдуманные люди, — говоритъ Ильинъ, — дайте намъ сроку обсудить проектъ.
