Мартьянову было 79 лѣтъ и онъ былъ почти совершенна слѣпъ. На сходку его привели сыновья и внуки. Впрочемъ, въ предѣлахъ своего маленькаго владѣнія онъ двигался при помощи палки съ полной увѣренностью, нисколько не хуже зрячаго.
Я провелъ у Мартьянова весь предшествовавшій день. У него былъ домикъ съ огородомъ и при домѣ участокъ въ двѣ десятины, весь раздѣланный подъ малинникъ и подъ разные фрукты.
— Я — личный крестьянинъ, — разсказывалъ Мартьяновъ. — Какъ бываютъ потомственные и личные дворяне, такъ я личный крестьянинъ; потому я вписался въ крестьяне изъ мѣщанъ, безъ надѣла, съ собственной своей землей. Развелъ садъ фруктовый, сталъ пашню въ аренду брать, тѣмъ кормился. Было у меня пять сыновъ, двѣ дочки. Я ихъ выучилъ, сколько могъ. Теперь они разлетѣлись во всѣ стороны, какъ птицы. Одинъ въ Сибири умеръ, другой въ Сибири живой, одна дочка въ фельдшерской школѣ, другая въ гимназіи, въ городѣ. Теперь мои орлята даже дома не сидятъ. Ну, что дѣлать, время боевое. Все равно будто въ солдатахъ служатъ.
Мартьяновъ два раза былъ гласнымъ отъ крестьянъ и разъ былъ въ ссылкѣ въ Архангельской губерніи. Онъ съ гордостью показалъ мнѣ палку съ серебрянымъ набалдашникомъ, коллективный подарокъ архангельской ссыльной колоніи. На палкѣ было вырѣзано: «старѣйшему товарищу отъ младшихъ».
Въ домѣ у Мартьянова жило нѣсколько старухъ, жена, свояченица-вѣковуша и еще какая-то родственница. Онѣ до сихъ поръ сторонились отъ свободомыслія, которымъ молодое поколѣніе было заражено насквозь.
— О, и много же я пилки вытерпѣлъ отъ женскаго элементу, — философски разсказывалъ старикъ. — Теперь жена стала понемножку склоняться… А прежде подводили меня подъ крупную присягу, чтобъ дѣтей не смущать. А что вышло? Будто людей надо сомущать. Они сами напитываются, только не мѣшай имъ.
Среди своей малиновой разсады и пчелиныхъ ульевъ, съ палкой въ рукѣ и сѣткой надъ слѣпыми глазами, старикъ выглядѣлъ, какъ настоящій сельскій отшельникъ.
Но здѣсь, на сходкѣ, настроеніе Мартьянова пріобрѣло больше активности.
— Теперь новое время, — говорилъ онъ — теперь крышка. Прошла пора, чтобъ изъ народа масло жать. Теперь не открутятся, пошло въ массовую…
— Вы, дѣдушка, похожи лицомъ на Толстого, — неожиданно замѣтилъ я. Въ лицѣ старика было много сходства съ авторомъ «Воскресенія» и именно въ эту минуту оживленія и активности сходство съ Толстымъ выступало въ незрячихъ глазахъ и глубокихъ морщинахъ Мартьянова яснѣе всего.
— Отъ мужицкой ѣды не будешь толстой, — отшутился старикъ, — будешь тонкій. А у нашего земскаго начальника рожа — во!..
Новые участники сходки подходили партія за партіей.
— Вонъ Кириковскіе идутъ, — со смѣхомъ указалъ младшій сынъ Мартьянова. — Погляди-ка на нихъ. Валенки у нихъ грязные, штаны съ дырами, волосы патлатые, а носы кверху…
— Здравствуй, Егоръ, — отозвался одинъ изъ Кириковскихъ! — Что тебѣ еще не скрутили лопатки?
— Нѣ, — протянулъ Егоръ съ притворной неохотой — у начальства другія дѣла. Они васъ пороть собираются…
— Гляди, гляди, — оживился Егоръ, — Долгоруковскіе идутъ, съ флагомъ… Новая партія, дѣйствительно, шла со знаменемъ, на которомъ было написано бѣлыми буквами по красному полю:
— Вотъ такъ дѣтинка, — засмѣялся Егоръ, — черезъ дубки видно.
Рядомъ со старостой шелъ другой сѣдой старикъ, не моложе Мартьянова, босой, въ рубищѣ и съ рваной фуражкой на головѣ.
— А гдѣ, дѣда, шапку взялъ? — засмѣялся неугомонный Егоръ. — Новая?
— Дырки-то старыя, — тоже засмѣялся старикъ. — Дегтярникъ ѣхалъ, да бросилъ. А я поднялъ.
— Это бобыль, — объяснилъ мнѣ Егоръ, — солдатъ николаевскій. А ходить дюже рѣзвый, дюжѣе молодого…
Группы собирались все шире и тѣснѣе. Общій разговоръ касался забастовки сельскохозяйственныхъ рабочихъ, которая разгоралась въ это время въ разныхъ углахъ уѣзда.
— Что намъ съ Баклушинскими дѣлать? — жаловались Кириковцы, — выѣзжаютъ до пятисотъ крюковъ (косъ), ломаютъ нашу стачку. А насъ въ Кириковой только пятьдесятъ дворовъ нашей партіи. Пробовали уговаривать ихъ, не слухаютъ. А сами пролетаристы, голочканы, тупыя головы.
— Вы бы ихъ толкали пропагандой — посовѣтовалъ Егоръ.
— Пробовали, — жаловался разсказчикъ. — Не слухаютъ и программы не понимаютъ. — Въ такомъ распутствѣ живутъ, ничего ихъ не беретъ. Заговоришь, — дерутся.
— А у насъ лучше, — говорили Долгоруковцы. — Мы всѣмъ сосѣдямъ заказали. Не ѣздите къ нашимъ помѣщикамъ. У насъ крестьянскій союзъ. — «Не станемъ ни за что, — говорятъ, — но только помните доброту, примите и насъ въ союзъ».
— Нѣтъ, худо въ глухихъ деревушкахъ, — продолжалъ жаловаться тотъ же Кириковецъ. — Фабрика много учительнѣе. Народъ живетъ въ огулѣ, другъ отъ дружки учится. Почитай, всѣ грамотные.
— Надо науку начинать темнымъ людямъ съ церковнаго закона, — отозвался пожилой мужикъ съ рыжей бородой, — потому народъ слишкомъ втянулся въ это…
— А почему такъ? — сказала юная фельдшерица, сидѣвшая рядомъ со мной.
