Красное и черное полностью

Теперь слишкомъ поздно для какой-либо опасности. Собраніе кричитъ и рукоплещетъ, не стѣсняясь. Ворота сарая открываются и группа темныхъ призраковъ начинаетъ исчезать во мглѣ…

Съ тяжелымъ чувствомъ приходится браться за перо послѣ шестимѣсячнаго перерыва, ибо съ тѣхъ поръ, какъ были написаны послѣднія строки предыдущаго очерка, прошло около полугода.

За это время Россія пережила столько, что каждая минувшая недѣля кажется годомъ, а мѣсяцъ — десятилѣтіемъ.

Исторія внезапно перебросила насъ изъ ледяныхъ оковъ безправія въ кипящій водоворотъ свободы, потомъ опять сковала и оледенила, стиснула тяжелымъ прессомъ военнаго положенія и съ размаху куетъ молотомъ карательныхъ экспедицій. Подъ молотомъ стекло разлетается въ дребезги, а крѣпкое желѣзо закаляется и твердѣетъ, какъ сталь.

Но даже желѣзу больно отъ этихъ жестокихъ ударовъ.

Сколько развѣянныхъ надеждъ, благородныхъ стремленій, подавленныхъ грубой силой, пылкихъ сердецъ, пролившихъ всю кровь свою и успокоенныхъ на вѣки!..

Одно время казалось, что все будетъ «по-новому, по-хорошему» и переходъ къ болѣе совершенному устройству произойдетъ безъ чрезмѣрныхъ потрясеній, безъ обильнаго кровопролитія. Народная душа росла, а сила противника умалялась, и на чашѣ вѣсовъ исторіи тяга свободы перевѣсила старое бремя произвола. Потомъ засвистали нагайки и затрещали пулеметы, и картина перемѣнилась, и иные изъ тѣхъ, которые добивались свободы, теперь попали въ неволю, и которые говорили: «вся земля для всего народа» — получили три аршина земли для самихъ себя.

Вслѣдъ за городами, эти жестокіе удары судьбы поразили сознательное крестьянство.

17-го октября 1905 года русскій народъ получилъ вексель на четыре свободы и 6-го ноября собрался второй крестьянскій съѣздъ, на этотъ разъ уже не въ старомъ сараѣ, а въ залѣ сельскохозяйственнаго общества.

Этотъ съѣздъ, засѣдавшій шесть дней, привлекъ къ себѣ вниманіе всего русскаго народа и вызвалъ цѣлую бурю негодованія среди реакціонной и даже умѣренно-либеральной части общества.

Умѣренно-либеральныя газеты заговорили о «подставныхъ представителяхъ, которые сами себя называютъ крестьянами». «Новое Время» до сихъ поръ безъ всякаго стыда называетъ съѣздъ фальшивымъ. На дѣлѣ, однако, ноябрьскій съѣздъ былъ доподлинный крестьянскій. Изъ двухсотъ делегатовъ, присутствовавшихъ на съѣздѣ, крестьянъ было 120. Остальные были народные учителя, врачи, земскіе служащіе.

Делегатами были доставлены въ бюро союза около полутораста общественныхъ приговоровъ, представлявшихъ въ общемъ полномочія отъ нѣсколькихъ сотъ тысячъ членовъ. Два уѣзда: Сумскій, Харьковской губ., и Донецкій, области Войска Донского, присоединились къ союзу почти во всемъ составѣ населенія. И всѣ делегаты пріѣхали въ Москву на счетъ пославшихъ ихъ группъ и сельскихъ сходовъ.

Можно сказать, что ноябрьскій съѣздъ уловилъ на-лету настроеніе крестьянства и придалъ ему простую и удобопонятную формулировку: Народу — земля и власть, вся земля и вся власть.

Въ этомъ лежитъ объясненіе популярности крестьянскаго союза, которая выросла съ изумительной быстротой, можно сказать, почти внезапно. Постановленія съѣзда облетѣли всю деревенскую Россію. Присоединенія умножились и стали пріобрѣтать массовый характеръ.

За два послѣднихъ мѣсяца 1906 года въ бюро союза поступило нѣсколько сотъ общественныхъ приговоровъ о присоединеніи къ крестьянскому союзу, многіе изъ которыхъ тоже объединяли цѣлые уѣзды, какъ въ Сумахъ. Даже во время декабрьскаго возстанія почти не проходило дня, чтобы въ Москву не являлся новый делегатъ, то на лошадяхъ, то иногда даже пѣшкомъ, приносившій приговоръ своего общества.

— У насъ хорошо идетъ, мирно, — говорили они, — на почвѣ манифеста! — ибо волна боевой расправы еще не докатилась до деревни и мѣстное начальство не проявляло «твердой власти».

На съѣздѣ были представлены всѣ вѣтви и нарѣчія русскаго племени, слышались различные областные говоры. Бѣлоруссія дзакали, полтавскіе малороссы говорили мягко на и, а екатеринославскіе твердо на ы. Вологжане рубили на о, владимірцы тянули на а, а у орловцевъ вмѣсто: долой насиліе выходило далоу насилію.

Иныя рѣчи были какъ будто принесены прямо изъ глубины вѣковыхъ лѣсовъ, съ простора необозримыхъ полей. Помню, напримѣръ, рѣчь одного костромского крестьянина по поводу черной сотни въ деревнѣ:

— Пташка на вѣткѣ звенитъ, а ты тетеревъ — тюря. Пташка грудиться стала, чего пташка вѣщуетъ? Охотникъ пташку стрѣлять хочетъ. Не стрѣляй, прислушай. Того по вѣкъ не слыхано. Пташка звенитъ, товарищовъ зоветъ. Тебѣ, глухарь, весну вѣщуетъ. Сгрудится пташка, стрѣлять не пристойно, совѣсть не дозволитъ.

На дѣлѣ оказалось, однако, что совѣсть дозволяетъ и что, когда «пташка сгрудилась», стрѣлять изъ пулеметовъ стало пристойнѣе всего.