Городская группа проявляла большую дѣятельность. Она собиралась каждое воскресенье, привлекая сотни слушателей самаго разнообразнаго вида. Приходили даже хитровцы и колеблющіеся черносотенцы, и послѣ двухъ-трехъ объясненій присоединялись къ «крестьянской партіи». Послѣднее засѣданіе было въ воскресенье, 13-го ноября. Собралось человѣкъ 150, все людей простого званія. Предсѣдательствовалъ N-скій волостной старшина, отставной гвардейскій фельдфебель, съ сѣдой бородой и цѣлой выставкой медалей черезъ всю грудь. Интеллигентовъ было мало и они молчали, ибо люди простонародные говорили наперерывъ. Обсуждались вопросы сперва объ учредительномъ собраніи, а потомъ о размѣрахъ выкупа за землю. И во всѣхъ рѣчахъ не было ни одной невѣрной или противорѣчивой ноты! Постановленія съѣзда были прочитаны и приняты съ огромнымъ энтузіазмомъ.
Приводить ихъ здѣсь уже не имѣетъ практическаго значенія. Во главѣ всего стояло настойчивое требованіе о передачѣ земли народу и объ утвержденіи народовластія въ видѣ созыва учредительнаго собранія на основѣ всеобщей, равной, прямой и закрытой подачи голосовъ.
Слѣдуетъ отмѣтить также значительный успѣхъ крестьянскаго союза среди московскихъ рабочихъ. Почти одновременно со съѣздомъ на различныхъ заводахъ образовались группы, желавшія примкнуть къ крестьянскому союзу.
12-го ноября закрылся крестьянскій съѣздъ, а 14-го ноября утромъ было арестовано московское «бюро содѣйствія». Затѣмъ, въ періодъ московскаго возстанія и другихъ городскихъ безпорядковъ, власти были слишкомъ заняты, и крестьянскій союзъ оставался сравнительно въ тѣни.
Съ двадцатыхъ чиселъ декабря усмиреніе и аресты перекинулись изъ города въ деревню. Экзекуціи обрушились одинаково и на аграрные безпорядки и на совершенно мирныя села, приставшія къ крестьянскому союзу и сдержанно ожидавшія реформы. Въ январѣ аресты пріобрѣли массовый характеръ, и въ настоящее время двѣ тысячи членовъ крестьянскаго союза сидятъ по разнымъ губернскимъ и уѣзднымъ тюрьмамъ. Помимо того, число арестованныхъ народныхъ учителей тоже достигаетъ двухъ тысячъ.
Я не стану описывать жестокостей, которыя были совершены при этомъ полиціей и войсками. Газеты наполнены ужасными описаніями совершенно невѣроятныхъ фактовъ и, чтобы пересказать все, понадобился бы цѣлый томъ. Не говоря уже о Тамбовской Манчжуріи и Полтавскихъ драгунадахъ, приведу наудачу нѣсколько болѣе новыхъ фактовъ.
Въ селѣ Пакошичахъ, Черниговской губ., арестованныхъ учителей и крестьянъ драгуны привязали арканами къ конскому хвосту и волочили по дорогѣ; вырывали у нихъ изъ головы волосы цѣлыми прядями; били прикладомъ по лицу и приговаривали: «Вотъ вамъ свобода, вотъ манифестъ, вотъ неприкосновенность личности!»
Въ Приднѣпровскомъ уѣздѣ, Екатеринославской губ., избы такъ называемыхъ зачинщиковъ «сжигали подъ метлу», т.-е. выметали пожарище метлой, чтобы не оставалось и слѣда.
Въ м. Станиславовѣ, Херсонской г., крестьяне на основаніи указа 11-го декабря переизбрали волостной сходъ. Явилось 50 казаковъ и 70 артиллеристовъ съ двумя пулеметами и высѣкли по указанію пристава 18 человѣкъ крестьянъ. Давали по 250 ударовъ. Нѣкоторые изъ высѣченныхъ — при смерти. И опять тѣ же приговоры: «Вотъ вамъ выборы, вотъ депутаты, свобода слова и собраній». А скрывшимся крестьянамъ приставъ велѣлъ передать, что ихъ повѣсятъ.
Цѣль этихъ жестокостей совершенно ясна — запугать, устрашить, привести въ полный трепетъ. Города наказываются за дерзость вооруженныхъ сопротивленій, беззащитныя села подвергаются военному покоренію, не столько за аграрные безпорядки, сколько, такъ сказать, въ счетъ будущаго, для того, чтобы не было весной той стихійной волны, одна мысль о которой не даетъ спать торжествующей реакціи. — «Такъ устрашимъ, — сказалъ П. И. Дурново, — что даже внуки будутъ вспоминать и ужасаться».
Или, какъ писалъ въ своемъ приказѣ кавказскій военачальникъ фонъ-Озеровскій: «Еще при жизни своей сдѣлаю себѣ такую тризну, что внуки ваши не забудутъ ея».
Если это дѣйствительно послѣдняя тризна, то она затмила жестокость языческихъ погребеній.
Какъ относятся къ этимъ жестокостямъ пострадавшіе крестьяне? Такъ же пестро, какъ и весь пестрый ходъ русской революціи.
Въ иныхъ селахъ настроеніе подавлено. Половина населенія разбѣжалась, оставшіеся на мѣстахъ поголовно пересѣчены, обложены штрафами и выкупомъ, унижены и затоптаны въ грязь. Зато бѣжавшіе разсказываютъ объ экзекуціяхъ и скрежещутъ зубами.
Есть мѣста, гдѣ деревня относится къ арестамъ съ какой-то странной насмѣшкой. — «Забирай, — говорить крестьяне, — намъ съ хлѣбовъ долой, а зимой и Матрена дровъ нарубить. А къ веснѣ выпустишь, небось, не то самъ безъ хлѣба насидишься».
Замѣна сельскихъ властей другими, вновь избранными, мѣстами продолжается, но для временнаго обращенія съ начальствомъ выбираютъ подставныхъ старостъ и старшинъ, «вродѣ накатнаго войлока», по выраженію крестьянъ.
