Это было неожиданно, как падение со скалы, он не думал о Марианне, почти не думал, хотя и знал, кто она. Знал, но не представлял. В «загоне» они много говорили о
Марианна выслушала, не перебивая, а потом откинулась на подушки и засмеялась. Нужно было поклониться и выйти, но Дик не ушел, а глупейшим образом уставился в отделанный золотыми кружевами вырез, к которому была приколота чайная роза. То, что он видел, одновременно притягивало и отталкивало. Марианна поймала его взгляд, быстро облизнула губы и приказала налить ей вина и сесть рядом… Он сел, ничего не понимая и вместе с тем ожидая чего-то невероятного.
Как и что случилось потом, Ричард вспомнить не мог, оказавшись в каком-то ярком, сверкающем, пьяном клубке, который бешено несся с горы. Когда он пришел в себя, то попытался сбежать, но его не отпустили. А дальше была ночь, душная тьма за окнами, пламя свечей, золотые птицы на потолке, запах роз и вина, странные слова, смех, стоны, спутанные волосы. Утром его снова не отпустили, да он, правду сказать, и не слишком стремился уйти. Марианна предпочитала завтракать в постели, они там и позавтракали, хотя Дику стало не по себе при виде вошедших с подносами слуг.
Кто-то прислал баронессе две корзины роз, на этот раз алых, она быстро написала записку, передала камеристке и со смехом сказала Дику, что ее нет и не будет до завтра. Он начал что-то объяснять про своего эра, Марианна погладила вспрыгнувшую на постель собачонку и спросила, когда герцог Окделл не лжет – когда говорит, что ему нужно домой, или когда жалуется, что его никто не ждет? Ричард смотрел на смеющуюся женщину – женщину, которая стоила многие тысячи таллов, а та внезапно закусила губку и оттолкнула блюдо черешен, которые рассыпались по затканному фантастическими цветами ковру. Черешни собирали вместе и даже собрали, но встать с ковра не удалось. Он снова сказал, что ему пора, но Марианне слова были не нужны, она знала, чего хочет, он захотел того же и опять остался… Проявив ту самую «слабость сильного», о которой так верно сказал Веннен. Ричард понимал, что должен как можно скорее забыть о том, что случилось. У Марианны ему делать нечего. Нечего! Его жизнь принадлежит делу Раканов, а его сердце – Катарине Ариго.
Юноша прошел к себе, немного постоял посредине комнаты, решил подыскать себе какую-нибудь книгу, вздохнул и направился в библиотеку, но судьба уготовила ему иное развлечение. Когда Ричард поднялся на третий этаж, послышался звон, перешедший в стремительную мелодию, к которой присоединился голос. При отце в Надоре были лютнисты, а в Олларии Дик услышал придворный оркестр, да и Капуйль-Гизайли держали музыкантов, и, видимо, отличных, но это было нечто иное. Ни на что не похожая, лихая, чтобы не сказать варварская, песня сменилась другой, не менее странной. Дикон немного играл на лютне и готов был поклясться, что никогда не слышал звучащего в доме инструмента.
Кем бы ни был неизвестный музыкант, играл он отменно. И пел тоже, хотя рвущий душу напев ничем не походил ни на строгие старинные баллады, ни на изящные модные песенки, которые так любили Эстебан и его приятели. Ричард осторожно двинулся на звук. В эту часть дома он еще не заходил, но заблудиться было невозможно. Песня закончилась, что-то звякнуло, зашуршало, вновь звякнуло, и струны зазвенели вновь, отбивая все тот же бешеный ритм. Музыка доносилась из освещенной одним лишь камином комнаты, дверь в которую была распахнута. Дикон переступил порог и обнаружил своего эра.
Рокэ в черной расстегнутой рубахе сидел у огня, обнимая какой-то странный инструмент, и отблески пламени плясали по полированному дереву. Перед герцогом стоял бокал, на ковре валялись пустые бутылки. Хуан соврал – Алва никуда не уезжал, просто он был пьян.
Дикон двигался очень тихо, но у герцога было чутье кошки – он мгновенно поднял голову.
– Заходи и садись.
Нельзя сказать, чтобы Дикону хотелось остаться наедине с пьяным маршалом, но ослушаться было нельзя, и юноша честно присел на обтянутый кожей стул у входа.
– Не туда, иди к огню и налей себе, да и мне заодно.
Дик послушно разлил вино, маршал кивнул, но пить не стал и, вновь склонившись над струнами, запел на не известном Ричарду языке, звонком и гордом. Непонятная и одновременно понятная песня кружила как в водовороте, потом Ворон прижал струны и велел:
– Пей!
