– Мэллит… Это имя означает «избранная в жертву». Оно редко приносит счастье… – Гоган задумался. – О правнуках Кабиоховых знают мало и говорят много. Мы так хотели, и так стало. Названная Мэллит любит тебя?
Не его, Альдо. Ради него гоганни нарушает все запреты, разгуливает по Агарису этими их клятыми ночами Луны, лжет своему отцу и своему богу. Он тоже солжет.
– Не знаю. Я видел ее только раз. Мы не говорили.
– Тогда ты любишь не ее, а ее лицо и свой сон. Мой совет – забудь.
Он бы забыл, если б мог. Хотя нет, не забыл бы!
– Ты мне не ответил. Гоганни, полюбившую инородца, ждет смерть?
– Кто знает… Я не помню, чтобы где-то когда-то подобное бывало. Гоганы никогда не приводили к себе чужих женщин, но, случалось, сами уходили из общины. Для правнуков Кабиоховых они умирали, для прочих – жили и имели потомство. Одежду и цвет волос легко изменить. Я не слышал, чтобы ушедших преследовали, если они оставляли свой народ, не украв, не убив, не овладев тайным знанием. Среди соратников Франциска Оллара было трое гоганов, их потомки стали талигойскими дворянами, им никто не мешал. Если Мэллит готова умереть для семьи и родиться для тебя, ей вряд ли грозит большее, чем смена имени, но как ты увидел ее?
– Ты ведь знаешь, почему я здесь?
– Да.
– Я сопровождал Альдо Ракана на встречу с вашими старейшинами. Когда он согласился на ваши условия, клятву скрепили по вашему обряду и привели девушку. Мэллит.
– Она стала Залогом? – Голос Каллиоля дрогнул.
– Кажется, Енниоль назвал ее именно так.
– Забудь о ней! – Таким своего переводчика Эпинэ еще не видел. – Забудь! Ставшая Залогом перестает быть женщиной, она – аркан, щит и копье для того, кто связан с ней. Ее девственность в глазах правнуков Кабиоховых дороже всего золота мира. Поднять глаза на ставшую Залогом – это больше, чем осудить себя на смерть.
– Закатные твари, да что ж вы с ней сделали?! За что?!
– Она – избранная в жертву, – тихо сказал гоган, – смирись с этим. Она не будет принадлежать ни одному мужчине. Этого не изменить и не исправить.
– Это несправедливо!
– Несправедливо, – согласился Каллиоль, – по отношению к ней. И к тебе, раз ты ее любишь и никогда не обретешь, но что значит несправедливость к двоим в сравнении с обретением нашим народом права первородства? Прости, сыну моего отца нужно идти. Я вернусь, освободившись от того, что ты принес, и мы найдем способ договорить.
Робер кивнул. Ему требовалось собраться с силами, чтобы вытащить из Каллиоля все, что тот знает. Что такое этот проклятый Залог? Вдруг Мэллит не любит Альдо, а привязана к нему с помощью магии и ее можно освободить?! Выход должен быть!
– Выход должен быть, а, ваше крысейшество? – Маркиз тронул пальцем кончик любопытного розового носа. Клемент чихнул и принялся чистить усы: омерзительные предметы унесли, и он чувствовал себя превосходно. Жаль, крысы не разговаривают…
Эпинэ, не снимая сапог, бросился на заваленную подушками местную софу и прикрыл глаза. Часа два на сон у него есть, потом вернется Каллиоль… Один Леворукий знает, где и в каком обществе их застанет следующая ночь, так что лучше все узнать не медля, даже самое плохое.
Крыс нужно кормить, кормить нужно всех, иначе они сживут со свету. Клемент требовал завтрак и был прав – это подтверждало ломившееся в окна солнце. Часов девять, не меньше! Выходит, он продрых до утра, а Каллиоль не стал его будить. Зря. Их разговор был куда важнее нескольких часов отдыха. Эпинэ отцепил от себя оголодавшего приятеля и оглядел забитую дорогими безделушками комнату. Ничего съедобного – свечи и те не сальные, а восковые. Ладно, спустимся вниз, там ждут горы еды и моря выпивки. Подмигнув крысу, маркиз завертел головой в поисках одежды и вспомнил, что приволок из дворца какую-то гадость, из-за чего камзол с панталонами пришлось выкинуть. Толмач советовал одеться так, чтобы смена костюма не бросалась в глаза, а внизу слуги… Много слуг, и среди них наверняка есть шпион, и даже не один, мерзость какая!
Голова болела, хотя вчера он и не думал пить. Не беда, выпьет сегодня, прямо сейчас. Кагетские вина, хоть и уступают кэналлийским и алатским, очень неплохи. Иноходец вытащил из агарисского сундучка пахнущую лавандой одежду, надел, водрузил на плечо Клемента и отправился завтракать.
Предчувствия его не обманули – слуг и еды было даже больше, чем он опасался. В довершение всего у стола торчал худой как жердь кагет в фиолетовой, отделанной голубым одежде и с жесткими, навощенными по здешнему обычаю усами. Если Клемента нарядить в лиловый бархат, будет не хуже.
– Я привэтствую посла благароднога Альдо Ракана, – прогудел кагет с заметным акцентом, – я счастлыв пригласить его в Сагранну. Мае имя чисто, как мая сабля. Я казарон Руба́з-ло-Редину́р из рода Вабимката́й.
– Я приветствую благородного казарона, – повторить в первый раз услышанное имечко Робер не рискнул, – и я счастлив, что наши кони пойдут рядом.
