– Уймитесь, господа, – вмешался Вейзель. – Может быть, мы расстаемся навсегда, не стоит на прощание вспоминать всякие глупости.
– Какие именно? – Рокэ стоял в дверях, с ленивым любопытством разглядывая набычившегося Манрика. – Я, кажется, слышал слово «пистолет».
– Ерунда, – поморщился Вейзель. – Манрик поспорил с Савиньяком, что собьет из его пистолета воробья с соседней крыши, но промахнулся.
– Все дело в пистолете, – стоял на своем проигравший.
Рокэ шагнул к Эмилю.
– Пистолет!
Кавалерист с готовностью протянул Алве оружие; он молчал, но черные глаза смеялись. Рокэ взял пистолет правой, переложил в левую и, почти не глядя, пальнул в сторону окна. Комната наполнилась пороховым дымом, но стоявшая на подоконнике бутылка не пострадала.
– Видите, – удовлетворенно произнес Леонард Манрик, – из дурного пистолета промахнется даже лучший стрелок.
– Верно и обратное. – Алва бросил злополучное оружие на стол. – Дурной стрелок промахнется даже из лучшего пистолета.
Ответить Манрик не успел. Савиньяк с воплем: «Леворукий и все твари его, вот это выстрел!» – вытянул руку в направлении камина. Три свечи, стоявшие на каминной полке, погасли.
Свой день рождения Матильда Ракан давно не отмечала, вернее, почти не отмечала. Вдовствующая принцесса не стеснялась ни бедности, ни возраста, но видеть приятелей покойного супруга – слабосильных попрошаек и нытиков, оплакивавших даже не вчерашний, позавчерашний день, – было выше ее сил. От рассказов о том, что четыреста лет назад талигойские коровы доились маслом, по улицам ходили жареные куры размером с гусей, женщины были исключительно златокудрыми девственницами, а мужчины – непобедимыми и благородными рыцарями, Матильду тошнило. Сейчас. Сорок с лишним лет назад, когда молоденькая алатка влюбилась в принца-изгнанника, Люди Чести казались ей чуть ли не небожителями и каждое сказанное ими слово было истинно, как Эсператия.
Потом пришло разочарование. Матильда как-никак родилась дочерью правящего герцога не столь уж и маленькой страны, в государственных делах она разбиралась с детства. Когда первый угар прошел, новоиспеченная принцесса Ракан с ужасом поняла, что оказалась среди людей, у которых нет ничего, кроме чужого прошлого и злобы на весь свет вообще и бывшую родину в частности. То, что всю жизнь торчавшие в Агарисе благородные потомки несли о «великой Талигойе», было откровенной чушью – подобных земных Рассветов не существует и существовать не может.
Еще глупей были разговоры о том, как вернуть любезному отечеству прежнее величие. Матильда неплохо знала историю Золотых Земель. Нынешний Талиг был в полтора раза больше и в дюжину раз сильней захваченного Франциском Олларом одряхлевшего, рассыпающегося королевства. Принцесса пробовала с книгами в руках объяснять мужу и его друзьям, что можно и нужно говорить о смене династии и некоторых реформах, но не о возвращении отживших порядков, а в ответ слышала: «Это может понять только истинный талигоец и Человек Чести».
«Истинные талигойцы» жили за счет жены своего сюзерена, год за годом распродававшей свои драгоценности, и все равно смотрели на дочь алатского герцога сверху вниз. Сначала она обижалась чуть ли не до слез, потом привыкла, потом плюнула.
Больше всего Матильда боялась, что ее единственный сын вырастет эдаким огрызком прошлого, упивающимся серой, бессильной ненавистью к родине далеких предков, но Эрнани удался не в Раканов, а в Ме́кчеи. Он был веселым, упрямым, уверенным в себе, в мальчишке бурлила алатская радость и жажда жизни. Они его и погубили. Через два месяца после рождения первенца Эрнани потащил жену кататься под парусом. Налетел шквал, суденышко перевернулось, и все было кончено…
Матильда осталась с давным-давно разлюбленным мужем и маленьким Альдо. Если б не внук и короткие встречи с Эсперадором, женщина сошла бы с ума или кого-нибудь убила. Скорее всего – Анэсти и его «придворных», продолжавших жить и коптить небо, когда Эрнани лежал на засаженном кипарисами кладбище. Смерть мужа принцесса восприняла как избавление, под предлогом глубочайшего, истинно талигойского траура закрыв двери дома перед обнаглевшими дармоедами.
С тех пор единственным кавалером Матильды в ее праздник стал внук. Когда Альдо был малышом, принцесса, как бы худо ни шли ее дела, баловала мальчика песочным пирогом со взбитыми сливками, заказанным у лучшего агарисского кондитера. Альдо уплетал пирог, бабушка ему помогала, не забывая запивать сласти сперва вином, а потом и касе́рой[113].
