Эмиль засмеялся и поднял пистолет. Выстрел генерала слился с другими, промахнуться в валившую валом толпу было невозможно. Артиллеристы отстали на какую-то минуту. Четыре установленных на опушке легких орудия плюнули картечью, и Дику показалось, что ни одна картечина не пропала зря. Кони и всадники десятками валились на землю, задние, не успев сдержать разгон, налетали на упавших. Савиньяк не стал дожидаться, когда кагеты сообразят, что к чему.
Золотистый мориск, взяв с места в карьер, вылетел на равнину и сразу же сбил чью-то белую лошадь. Та упала, всадник вывалился из седла. Дик замешкался и отстал от генерала, мелькнула мысль, что нужно мчаться к Бонифацию, но вместо этого юноша непостижимым образом оказался в гуще схватки. К счастью для всадника, Сона в бою уже бывала. Кобыла, вызывающе заржав, проскочила меж двумя кагетами, ударив кого-то задними ногами. Мелькнули выпученные глаза, что-то розовое опрокинулось навзничь, зато надвинулось нечто желтое; сверкнула варастийская сабля, и желтое исчезло. Дик рубанул наотмашь, клинок вошел в мягкое и застрял, растерявшийся юноша выпустил рукоять, но выручила обвивавшая запястье ременная петля.
Сона, не переставая ржать, вздыбилась и пустила в ход передние копыта. Рядом возник всадник в черно-белом, что-то крикнул, Дик не расслышал. Между ними вклинился здоровенный кагет с маленькой резной секирой. Юноша, заглядевшись на непонятное оружие, промедлил, но кобыла не сплоховала и взбрыкнула задом. Чужой конь, получив ощутимый удар, дернулся в сторону, секира просвистела над самым ухом Дика, раздался выстрел, кагет мешком свалился под копыта, а пристреливший его гвардеец поскакал дальше и затерялся среди сотен людей и лошадей.
Вопли кагетов и талигойцев, ржание, топот, какое-то бульканье, пыль, острый пьянящий запах. Дик отчаянно махал шпагой, потом вспомнил о пистолете, который и разрядил в чью-то раззявленную пасть. Бой вертелся ярмарочным колесом, вокруг орали, стреляли, рубили, падали, метались туда и сюда свои и чужие, фыркали, ржали, били задом, взвивались на дыбы кони, трещали копья, свистели клинки.
– Получи!
– Бей уродов!
– Бацута!
– А, закатная тварь!
– Кагета-а-а-а-а-а!
– На тебе!
Краем глаза Дик заметил, как кто-то в бирюзовом наставил пику в грудь гвардейцу. Удар – пика перерублена, второй – бирюзовый повисает вниз головой, застряв в стремени. Упал и забился раненный в грудь конь, спешенный талигоец схватился со спешенными кагетами, шпага застряла в теле врага, черно-белый не растерялся, врезал надвинувшемуся на него здоровяку кулаком, выхватил странного вида топор с дырками по всему лезвию, ударил…
– Разрубленный Змей!
– Талиг! Талиг!!!
– Казеа!!!
– Вараста и Ворон!
Каким-то чудом Ричард оказался рядом с Эмилем; генерал и его конь были забрызганы кровью, явно чужой. Савиньяк что-то проорал, весело сверкнув черными глазами, Дикон не разобрал. Мимо промчался какой-то таможенник, во все горло крича два слова: «пора» и «Шеманталь». Савиньяк кивнул, и все завертелось снова, но в схватке наступил перелом.
Обернись Дикон парящим в небе коршуном, он наверняка увидел бы, как передовые кагеты пытаются развернуться навстречу выскочившему из рощи противнику и как «золотой эскадрон», сделав петлю, ударяет в тыл тем, кто уже сцепился с Савиньяком. Это стало последней каплей. Все больше и больше врагов заворачивало коней, пытаясь спастись бегством, и наконец паника стала всеобщей. Недавние преследователи, совершенно потеряв головы, бросились назад по своим же следам.
Савиньяк гнал бегущих безо всякой жалости. С каждой минутой становилось очевидней преимущество талигойских боевых коней над кагетскими, даже самыми лучшими, – десяток талигойцев легко сминал три десятка кагетов. Ричард скакал рядом с Эмилем, крича что-то дикое и счастливое. Юноше казалось, что за спиной у него выросли крылья. Он был всесилен и бессмертен, они все в этот миг были бессмертны и всесильны. Враг бежал, его следовало догнать, уничтожить, втоптать в желтую пыльную землю, и тогда придет победа, высшее счастье, дарованное мужчине и воину. Копыта Соны выбивали дробь, над головой трепетало знамя с Победителем Дракона, и Ричард Окделл не считал его чужим. Это было его знамя, это были его соратники, это была его победа…
– Иногда я понимаю своего дядю, – зло бросил Луллак, глядя на поле. – Мулы! Безмозглые мулы!
Робер Эпинэ не мог с этим согласиться – мулы, по мнению Иноходца, были весьма разумными и милыми созданиями. В отличие от казаронов. Что случилось с теми, кто прельстился «брошенным» обозом, казару пока не доложили, но Иноходец не сомневался – мародеры нарвались на серьезные неприятности. Зато судьба увязавшихся за «золотым эскадроном» тайны не представляла. Незадачливые преследователи частью были вырублены, частью бежали, опрокинув двинувшиеся резервы, изрядное количество конных идиотов втоптали в столь любимый Туххупом навоз свои же. А те, кто все-таки добрался до талигойской пехоты, обнаружили свою полную непригодность.
