Отец был офицером царского флота. Окончил кадетский корпус, теперешнее училище Фрунзе, в конце 1913 — начале 1914 года. Попал сначала в Хельсинки, а потом его отправили на Черноморский флот, где он командовал батареей на броненосце береговой обороны «Синоп», под командованием, как тогда шутили, «барона понтона-фантона» де Гареона Петра Ивановича, бельгийца по происхождению. В начале 1916 года отец поехал учиться на летчика морской авиации. Курсы были в Петрограде, на Гуттуевом острове. Окончив курсы, вернулся на Черноморский флот, участвовал в налетах на Констанцу. С ним было два приключения. При налете на Констанцу ружейным огнем у их гидросамолета пробило бензобак и вытекло горючее. Летали вдвоем — он и механик унтер-офицер Тур. Они снизились, увидели турецкую шхуну, обстреляли ее, турки напугались, кинули шлюпки и удрали с этой самой шхуны невесть куда. А отец был неплохой моряк, они с Туром сели, захватили пустую шхуну и через пару дней, несмотря на шторм, пришли в Джанкой. Командующий Черноморским флотом, тогда им был Колчак, отца наградил золотым оружием. На следующем вылете отца ранило, он сел на воду и попал в плен. В плену он пробыл недолго, случился Брестский мир, вернули всех пленных, и отца назначили командующим морской авиации Черного и Азовского морей. И вот я помню, 1924 год, как раз Ленина хоронили, отец вернулся со службы, гудки со всех сторон, флот был — все гудели, даже паровозы. Я спрашиваю папу: «Что такое?». Он отвечает: «Хоронят Ленина». Мне тогда было четыре года.
Где Вы к этому моменту жили?
В Севастополе, Круглая бухта. Потом отца перевели в Ленинград. Помню, было страшное наводнение. Отец пришел и сказал, что Невский покрыт деревянными шашками, которыми мостили улицы. В Ленинграде мы жили в Эртелевом переулке. Потом отца перевели в Москву, он носил тогда два ромба, генеральское звание. Некоторое время мы жили в Подлипках. Этот город потом стал называться Калининградом, потом снова стал Подлипками, а сейчас Королев. И там находился замечательный восьмой орудийный завод, директором которого был Мирзаханов И. А.
Отец там работал, будучи по образованию артиллеристом, летчик — второе его образование. На заводе было небольшое КБ, в котором работал Курчевский, проектировавший безоткатные орудия. Техническая суть очень простая: из дула вылетает снаряд, а отсюда дополнительный заряд, который ликвидирует откат. Для артиллерии, может, это не так важно, а для самолетов, для авиации это было исключительно необходимо, потому что тогда появилась возможность ставить на них пушки. Ну все бы шло хорошо, если бы этого Курчевского не арестовали и не расстреляли со всеми вытекающими отсюда последствиями. Часто приходилось ездить в Переславль-Залесский, поскольку те самые орудия, которые они делали, ставили на самолеты. Там стояла авиационная часть, которой командовал замечательный летчик-испытатель, подполковник Томас Павлович Сузи, трижды или четырежды Герой Советского Союза. И вот на этих самолетах испытывали пушечки. Над Плещеевым озером вылетал дирижабль В1, самолеты заходят и стреляют по тени дирижабля на озере. Все шло хорошо, пока не пришлось переехать обратно в Москву, в связи с арестом Курчевского.
Я доучивался в Москве, и в 1937 году переехал в Ленинград, где поступил в Высшее военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского. На дизельный факультет, а это подводники. Так я и вступил на эту стезю, с которой так до сих пор и не слезал, как говорится.
Вы знали о репрессиях?
Конечно, знал. Но, то ли я был молодой, то ли это тогда не очень-то сильно муссировалось, и мы не боялись. Между нами говоря, сейчас такого страху напускают, как будто все ходили и ждали, откуда топор прилетит. Не было этого.
Ваш отец переживал по этому поводу?
Конечно. Почему отцу было не по себе? Я выдам Вам одну семейную тайну — дело в том, что мой дед был протоиереем, настоятелем собора в городе Вятке, это теперешний Киров. Это первое. Во-вторых, отец был офицером Царского флота, и, в-третьих, он работал под командованием этого самого товарища Курчевского, которого все-таки расстреляли. Тут у каждого нормального человека душа будет не на месте, но получилось так, что с 1929 года, когда отец с матерью разошлись, отец уехал из Ленинграда и поступил в Севморпуть — ГУСМП — Главное Управление Северного Морского Пути. Там он работал на шхуне Белуха. Эта шхуна разведывала возможные варианты устройства аэродромов на северной окраине нашего государства. Между прочим, он открыл там остров Сергеева, который есть на карте. Правда, потом его переименовали, назвав островом Пологий-Сергеева. И вот в 1937 году отец мне говорит: «Ну что? Оно, конечно, можно было бы тебе поступить в какой-то университет», — учился я неплохо, у меня была неплохая память, науки мне давались. — «Слушай, война-то, вон она. Давай сразу в училище, а там будет видно что к чему».
