Ребята вынесли меня на плащ-палатке. Я попал в госпиталь в Камышовой бухте, который находился в бывших ангарах гидросамолетов ЧФ. А мой товарищ, Исаак Литинецкий, попал в Инкерман. После войны я работал с ним в одной больнице, и вот что он рассказывал о своей госпитальной доле. Его отправили в 47-й медсанбат в Инкерманских штольнях «Шампанвинстроя». Что он видел там, может сравниться только с преисподней. Без преувеличения — ад… Тысячи искалеченных раненых бойцов в полутьме… Шум страшный. Люди умирают в дикой агонии, смрад, крики, стоны, проклятья… На одну кровать клали по три человека. Зловоние неописуемое. И никакой надежды. Воды нет, давали в день по бутылке шампанского с инкерманских винных складов, по два сухаря и по банке рыбных консервов на троих раненых… Он был в числе последних раненых, которых успели загрузить на лидер «Ташкент». Тяжелораненых обычно грузили в трюмы кораблей, а легкораненых размещали на палубе. Кто-то спросил матросов из экипажа, откуда, мол, такой порядок размещения раненых? Ответ был предельно ясным: «Если корабль потопят, тяжелые все равно не выплывут, а легкораненый хоть за доску ухватится и может продержится на плаву до подхода помощи». Вот такие реалии… Мне раздробило бедро и кости таза, я сходил с ума от невыносимой боли, а обезболивающие медикаменты в госпитале кончились… Несколько раз меня осматривал главный хирург Приморской армии Валентин Соломонович Кофман, приезжавший на консультации с Инкермана. Он сказал, что если мне сделают операцию в условиях санбата, я не выживу. 26 июня на обходе врач приказал меня готовить к эвакуации. На территории бывших ангаров лежали на носилках тысячи раненых. Пришел лидер «Ташкент», причалил у стенки, пополнение, прибывшее на корабле, сошло на берег, и вскоре началась погрузка раненых. Но одновременно с ней немцы начали бомбить бухту. Примерно через полчаса «Ташкент» отрубил «концы» и ушел в море. Мы, лежа в кузове, только матерились, а некоторые проклинали весь белый свет, страдая от своей беспомощности и горькой судьбы… Водитель наш то ли погиб во время бомбежки, то ли сбежал. А из нас даже ползти никто не может! Снова начали бомбить, одного из раненых очередью с самолета задело. Он уже до смертной минуты был без сознания, так что смерть его была, как бы сказать, легкой. Кричим о помощи, подбежали два матроса, спрашивают: «Кто же вас, братишки, бросил?». Один из них сел на водительское место, машина долго не заводилась. Отвез обратно в госпиталь, спас нас от неминуемой гибели. Мест внутри уже не было. Положили снаружи, рядом с сотнями таких же несчастных. Уже никто не подходил к нам, некому было даже раны перевязать. Два раза была сильная бомбежка. Бомбы разрывались в гуще людей, только носилки в воздух вместе с людьми взлетали… А потом артобстрел… В кошмарном сне не увидишь такого! Кто из раненых мог ходить, побрели в сторону моря. А мы… 29 июня я увидел, как вдоль рядов носилок идет Кофман и дает указание кого из раненых отправить на эвакуацию. Подошел ко мне и приказал немедленно отправить. Кто живой был сразу духом воспряли. Неужели наши корабли прорвались в Севастополь?! Пришли грузовики, где-то машин двадцать. Но повезли нас не в порт, а на аэродром в Херсонес, на южный участок обороны. Аэродром на Куликовом поле уже «приказал долго жить». Пока ехали, нас снова бомбили. И снова лежал я на носилках и смотрел на небо, закрытое немецкими пикировщиками и ждал каждую секунду, когда меня разорвет бомбой в клочья… Добрались на аэродром в Херсонесе, и сердце мое разорвалось от жуткой тоски и отчаяния. На летном поле лежало несметное количество раненых! Они лежали здесь уже несколько дней, без воды, пищи, и без какой-либо медицинской помощи… Все… Амба… Летное поле, днем, методически обстреливалось немецкой артиллерией. Трупы уберут в стороны, воронки на взлетной полосе землей засыплют. Вот так и лежали, ждали смерти своей. Из ран моих белые черви выползают… В руках я сжимал маленький мешочек с документами, медалью и трофейным «парабеллумом» внутри. Знал, что если немцы прорвутся к Херсонесу, придется стреляться, еврею в плену не выжить… А сил жить уже не было. Наступила апатия, когда уже относишься к своей жизни с полным безразличием. Санитары пьяные по полю бродят, рядом, на херсонских складах, тоже все пьют, ожидая неминуемой трагической развязки. Политрук-летчик проходил между рядами носилок и громко говорил: «Ребята, держитесь! Родина нас не бросит!». Некоторые верили в это до своей последней минуты. Рядом со мной товарищ скончался, так я его бушлатом накрыл… Отдал братишка швартовы у своего последнего причала. Я не хочу сейчас продолжать рассказывать об этих горьких днях… Давайте прервемся на время…
Как Вам удалось вырваться из осажденного города?
