Вывозили раненых всего две эскадрильи транспортных «дугласов» из полка ГВФ. Прилетали ночью. Самолет мог взять на борт двадцать пять человек. Летчики шли по полю, а рядом с ними шли молоденькие солдаты-армяне из батальона БАО. Летчик указывал пальцем, кого загружать в самолет. Сколько тысяч глаз с надеждой и болью смотрели на летчиков… Вам этого не понять… Они прошли уже мимо меня, вдруг пилот развернулся и говорит, показывая на меня рукой: «Вот этого морячка в тельняшке забирайте. Ага, вот этого». Неужели меня?! Когда меня несли к самолету, молоденькие солдаты-носильщики плакали, они уже понимали, что у них шансов вырваться из этого ада нет. Загрузили в самолет 26 лежачих раненых и еще человек 10, которые могли ходить. Самолет не мог набрать высоту, выкидывали из него ящики, носилки, вещмешки, вышвырнули все, что могли. Взлетели… Взяли курс на Новороссийск, подлетаем к нему, а над городом идет бой зениток с немецкими «юнкерсами». Повезло, в нас не попали. Я лежал возле места бортстрелка, он меня угостил шоколадом из бортпайка. Впервые за последние пять дней я что-то поел. Подарил ему на память и в благодарность пистолет. Приземлились в станице Кореновской. Казаки встречали севастопольцев хлебом-солью. Нас вынесли из самолета, я лежал на земле и рыдал беззвучно. Напряжение всех этих страшных, жестоких, последних моих севастопольских дней было непосильным после пережитого кошмара… Станичники разобрали нас по домам. Отмывали нас, грязных, заросших, изможденных голодом и ранениями. А через пару месяцев они немцев так же хлебом-солью принимали. Пойми здесь что-нибудь! Повезли нас потом через Пятигорск в Махачкалу, а оттуда морем в Баку. Разместили в Центральном морском госпитале. Там я пролежал больше года. А тех, кого вывез лидер «Ташкент» в последних рейсах, в основном направили в морской эвакогоспиталь в Тбилиси и в сочинский армейский госпиталь.
Первые три недели я провел в забытьи, меня постоянно кололи морфием. Оперировал меня профессор Франкенберг. Вынули с меня осколки. Один из них, весом 73 грамма, после войны забрали в музей обороны Севастополя вместе с моим комсомольским билетом.
Оперировали пять раз. Кости срослись неправильно. Свищи, остеомиелит… В конце 1943 года вышел из госпиталя на костылях, добрался до Казахстана, где мои родители были в эвакуации. Видите фотографию? Незадолго до выписки, матрос-каспиец дал нам форменку на время съемки у фотографа. Я родителям карточку послал, мол, все в порядке. А когда на костылях, до дома, в котором родители жили, доковылял, мать, увидев меня, долго плакала… Осенью 1944 года вернулся в Одессу, восстановился в мединституте. После войны выдержал еще три операции, и только в 1953 году смог передвигаться без помощи костылей или палки. А наш знаменитый севастопольский хирург Кофман был расстрелян немцами в плену как еврей. Он мог улететь из города, у него был посадочный талон на один из последних самолетов, покидавших Севастополь. Но он отдал его медсанбатовской медсестре Кононовой, у который был маленький ребенок. Она спаслась, а военврач первого ранга профессор Кофман добровольно остался с ранеными, разделив их трагическую судьбу…
Кто-нибудь еще выжил из Вашей роты?
Выжило четыре одессита, кроме меня. Но один из них был ранен еще до начала третьего штурма Севастополя, ему оторвало руку, и он был эвакуирован из города. Другой, раненный в ногу, был вывезен в середине июня. Это Моня Штеренберг и Борис Шпинер. На 365-й батарее был ранен наш матрос Илья Волк, и тоже был вывезен на корабле в январе 1942 года. Четвертый, Вася Кравец, украинец, попал в плен и выжил. Он никогда не рассказывал обстоятельства своего пленения и что он перенес в немецких лагерях. После войны мы часто собирались вместе, сидели, выпивали и вспоминали… Может быть, еще кто-то смог спастись?.. Я не знаю. Но надеюсь, что хоть еще кто-то уцелел.
Остался тогда живым и наш командир Симановский. Находясь в бакинском госпитале, я попросил медсестру зайти в местный театр и найти жену моего ротного командира. Она пришла ко мне в палату, и я рассказал, что еще 20 июня ее муж был жив, и долго говорил ей о том, как мы его любили и уважали. А в конце августа она получила от него письмо. В последние дни обороны города моя рота воевала вместе с моряками бригады Горпищенко, там Симановский был ранен и чудом вывезен на подводной лодке. Раненых положили в трюмных отсеках, в которых до этого перевозился авиационный бензин. Несколько человек задохнулись от паров бензина во время перехода. Симановский выжил. Он написал, как геройски погибли политрук нашей роты Трахтенберг, матрос Грызин, старший лейтенант Ройзман и наша фельдшер Сима Борщер и другие, дорогие моему сердцу, незабвенные мои боевые товарищи… Николай Симановский продолжал воевать в пехоте и был убит под Варшавой в январе 1945 года…
