Скажите, Вы знали тогда о масштабах севастопольской катастрофы? Раненые моряки обсуждали случившуюся трагедию или молчали?
Ничего мы не знали. Все думали, что ребят в Севастополе спасли. После первой операции я долго был без сознания. Оказывается, за это время с ранеными севастопольцами побеседовали комиссар и особист госпиталя и попросили, еще раз подчеркиваю, попросили, а не приказали не сообщать негативную информацию о последних днях обороны города. До середины августа привезли из Новороссийска еще несколько десятков моряков, спасенных на кораблях и на подводных лодках в первых числах июля. От них мы узнали всю правду об агонии севастопольского гарнизона… Было страшно больно и жутко осознавать, что все мои друзья погибли или попали в плен. И эта боль не оставляет меня всю мою жизнь… Но никто не обвинял Петрова или Октябрьского, мы даже не могли представить, что эти, любимые всем Севастополем люди, бросили своих солдат. Откуда мы, простые матросы, могли знать, что произошло на самом деле? Это уже в 1961 году, когда в Севастополе собрали почти две тысячи участников обороны города, я узнал такое!!! что до сегодняшнего дня я не могу простить тому же Октябрьскому совершенного им поступка. Я считаю, что он нас предал… Девяносто тысяч человек немцам на растерзание отдали! Тридцать тысяч раненых бросили! Советских людей бросили, проливших кровь в боях… Песню я любил: «Последний матрос Севастополь покинул»… Сколько матросов на берегу на съедение врагу оставили?! Для меня до 1961 года адмирал Октябрьский был символом флота и эталоном мужества.
Я не буду судить Петрова, светлая ему память, он пехотинец и сделал то, что сделал. Он был хороший солдат и достойный генерал. Мы гордились тем фактом, что нами командует Петров. Но я сейчас говорю не о боевых заслугах конкретного человека, а о совершенно других понятиях. Есть офицерская этика, есть кодекс поведения, наконец… Сына-адъютанта Петров не забыл вывезти. Когда подводная лодка «Щ-209» в надводном положении ждала, пока на шлюпке сына Петрова с берега переправят, команда баграми и сапогами била по рукам и головам подплывавших к лодке раненых матросов, которые в последней надежде спастись пытались попасть на лодку. Их назад в воду, на смерть, сбрасывали, перегруза боялись. Вспоминал ли Петров перед своей смертью, как на его глазах тонули герои Севастополя? Он все видел, он в это время в рубке стоял. Служил на этой лодке офицер, который еще тридцать пять лет тому назад в своих записках эту ночь описал подробно… Хотите фамилии свидетелей? Я назову. И тех, кто эту историю на следующий день из уст экипажа слышал, еще можно найти. Живет здесь неподалеку подводник с лодки «Д-4». Да и бывший командир погибшего в Севастополе эсминца «Свободный» Иосиф Чверткин написал об этом и вообще о войне на Черном море всю правду, да только кто издаст его книгу?
Но в книге Карпова Петров стал ни много, ни мало полководцем, пусть так все и остается… К сожалению, в последние годы мое зрение ухудшилось, и сам я читать не могу, но все главы этой книги мне родные прочитали вслух. У каждого свой взгляд на те события… Еще раз повторяю, я Петрова не осуждаю… А вот Октябрьский! Он же моряк! Он не имел права покинуть город! Капитан не покидает тонущий корабль. Он был обязан остаться… Мы же ему верили… Есть такое святое понятие, как флотское братство. Флотские традиции.
В госпитале ребята рассказали, что уже с 30 июня каждый транспортный самолет на аэродроме в Херсонесе брался со стрельбой и рукопашным боем, все спасали свои шкуры, ладно, свои жизни, о погрузке раненых уже никто не думал. Редкому счастливчику из раненых повезло попасть на последние рейсы. А вице-адмирал комфлота Филипп Октябрьский улетел… Кто расскажет, что чувствовали тысячи голодных и израненных бойцов на скалах Херсонеса, когда немцы сверху закидывали их гранатами, да на головы мочились. Вы даже не представляете всю бездну отчаяния и черной убивающей тоски, которую пришлось испытать людям, брошенным своим командованием и обреченным на смерть и плен.
А комиссар флота Кулаков, вдохновитель наш идейный, узнал меня на послевоенной встрече, подошел. Помнил он меня по одесским боям, нас, моряков, отличившихся в атаках, тогда ему лично представляли. Говорит мне: «Привет комсорг!». Взгляд мой увидел, сразу на часы смотрит: «Пора обедать» и отчалил. А я многих других комиссаров помню, которые с винтовкой в руках с нами вместе в атаку ходили и пулям не кланялись.
Не постеснялся адмирал после войны себе звезду Героя на китель повесить…
