Они сидели и молча слушали шепот ветра в кронах деревьев и песни птиц солнцу, которое садилось за гору Софиенальпе. Каждый думал об умерших близких ему людях. В лучах света под деревьями мельтешила мошкара. Харри заметил птичку – он готов был поспорить на что угодно, что это мухоловка: он видел ее на картинке в определителе. Ему вспомнилась Эллен.
– Пойдемте, – сказала Беатриса.
Ее комната была маленькой и простенькой, зато светлой и уютной. Над кроватью висело множество фотографий. Беатриса выдвинула ящик из комода и начала рыться в бумагах.
– У меня тут все по порядку лежит, я сейчас найду, – сказала она. Разумеется, подумал Харри.
Тут он увидел фотографию в серебряной рамке.
– Вот это письмо, – сказала Беатриса.
Харри не отвечал. Он смотрел на фотографию и не отвечал, пока не услышал голос Беатрисы прямо за спиной.
– Хелена на этой фотокарточке – медсестра в госпитале. Она была красавица, правда?
– Правда, – откликнулся Харри. – Кажется, я где-то ее видел.
– Еще бы, – ответила Беатриса. – Вот уже две тысячи лет ее рисуют на иконах.
Ночь и вправду выдалась жаркой. Жаркой и душной. Харри ворочался в кровати, сбросил на пол одеяло, скомкал простыню, но все никак не мог уснуть – донимали мысли. В какое-то мгновение он захотел выпить, но вспомнил, что ключ от мини-бара он отцепил и оставил внизу, у администратора. Он услышал голоса в коридоре, кто-то взялся за ручку двери. Харри повернулся в кровати. Никто не вошел. Теперь голоса были внутри. Харри почувствовал горячее дыхание на своей коже. Услышал треск рвущейся материи. Но, открыв глаза и увидев вспышки света, понял, что это молния.
Гром ударил снова, он гремел, будто далекие взрывы – то в одной части города, то в другой. Харри опять заснул. Он целовал ее, снимал с нее ночную сорочку, чувствовал ее белую кожу – потную, дрожащую от холода и страха. Он обнимал ее, долго, долго, пока она не согрелась и не расцвела в его объятиях, как цветок, который снимали на камеру всю весну, а потом прокрутили пленку за несколько секунд.
Харри продолжал целовать ее, ее шею, ее руки, живот. Не жадно, не похотливо, но осторожно, утешающе-нежно, как будто боясь, что в любой момент ему придется уйти. И когда она, поколебавшись, последовала за ним, решив, что там безопаснее, он отправился дальше, пока они не пришли к тому месту, которого не знал он сам. И когда он обернулся, было слишком поздно. Она бросилась в его объятия, проклиная его, и умоляя его, и разрывая его на части своими сильными руками.
Харри проснулся от звука собственного дыхания, перевернулся на другой бок – точно ли он один в постели. Потом все снова погрузилось в водоворот мрака, грома и снов. Харри проснулся посреди ночи – в окно барабанил дождь. Он подошел к окну и посмотрел вниз. По улицам бежала вода, чья-то бездомная шляпа плыла по течению.
Наконец его разбудил телефонный звонок. Было утро. Улицы уже успели высохнуть.
Харри посмотрел на часы на ночном столике. До самолета Вена – Осло оставалось два часа.
Желтые стены кабинета доктора Столе Эуне были сплошь увешаны картинами Эукруста и полками с литературой по психологии.
– Присаживайтесь, Харри, – сказал доктор Эуне. – Хотите – в кресло, хотите – на диван.
Стандартная формула для того, чтобы начать разговор, и Харри в ответ слегка улыбался уголком рта, будто говоря: «Забавно, но мы это уже слышали». Когда Харри звонил из аэропорта в Гардермуене, Эуне ответил, что, конечно, с радостью примет его, но коротко, потому что сегодня ему предстоит открывать в Хамаре семинар психологов.
– Тема: «Проблемы диагностики алкоголизма», – сказал Эуне. – Ваше имя названо не будет.
– Поэтому вы так прифрантились? – спросил Харри.
– Одежда может сказать о нас больше, чем все остальное. – Эуне провел рукой по лацкану пиджака. – Твидовая одежда говорит о мужественности и уверенности в себе.
– А галстук-бабочка? – поинтересовался Харри, вытаскивая блокнот и ручку.
– Дерзость ума. Серьезность с налетом самоиронии, если вам так угодно. Больше, чем нужно, чтобы понравиться руководству и подчиненным.
Эуне сложил руки на животе и с довольным видом откинулся на спинку кресла.
– Лучше расскажите мне про раздвоение личности, – сказал Харри. – Про шизофрению.
Эуне недовольно скривился:
– За пять минут?
– Значит, расскажите самое важное.
– Ну, во-первых, вы назвали раздвоение личности шизофренией – это общее укоренившееся заблуждение. Слово «шизофрения» обозначает целый ряд различных душевных расстройств и не имеет ничего общего с раздвоением личности. Конечно, само слово «схизис» по-гречески означает «расщепление», но доктор Эйген Блейлер[52] имел в виду расщепление психических процессов мозга. И если…
Харри показал на часы.
– Понимаю, – сказал Эуне. – Раздвоение личности, о котором вы говорите, иначе называется СРЛ – синдром расщепления личности. То есть в одном человеке сосуществуют две личности, и проявляются они поочередно. Как в истории о докторе Джекиле и мистере Хайде.
– Значит, сосуществуют?
