– Да, конечно. Знаете, что мы делали в лесу? Убегали от немцев, потом подкрадывались к немцам, а в основном ждали. И рассказывали друг другу всякие байки.
– Вы часто рассказывали о Даниеле Гюдесоне?
Фёуке внимательно посмотрел на Харри:
– Значит, вы пришли к выводу, что Эвен Юль решил, что он Даниель Гюдесон?
– Пока это только предположение, – ответил Харри.
– Да, я часто рассказывал о Даниеле, – сказал Фёуке. – Даниель Гюдесон был вроде человека-легенды. Эдакий свободный, сильный и удачливый – такого нечасто встретишь. Эвену нравились истории о нем, он просил меня рассказывать их по нескольку раз. Особенно ту, про русского, которого Даниель похоронил.
– Эвен знал, что Даниель бывал в Зеннхайме?
– Конечно. Эвен помнил все о Даниеле, до мелочей. Иногда, когда я сам забывал их, он мне подсказывал. Ну да, было похоже, что Эвену нравилось считать себя кем-то вроде Даниеля. Хотя я не могу представить себе двух более непохожих людей. Однажды Эвен, изрядно выпив, велел нам звать его Урией, совсем как Даниеля. И, если хотите знать, по-моему, он неслучайно положил глаз на Сигне Алсакер, когда увидел ее в суде.
– Что?
– Когда он узнал, что будут судить невесту Даниеля Гюдесона, он решил во что бы то ни стало прийти в суд. Он просидел в зале целый день – только чтоб увидеть ее. Будто решил во что бы то ни стало заполучить ее.
– Потому что она была девушкой Даниеля?
– Думаете, это важно? – Фёуке быстро зашагал в гору, Харри едва поспевал за ним.
– Очень.
– Не знаю, стоит ли мне это говорить, но лично мне кажется, что Эвен Юль больше любил миф о Даниеле Гюдесоне, чем о Сигне Юль. Уверен, восхищение Даниелем Гюдесоном стало основной причиной, почему он не вернулся после войны к медицине, а стал изучать историю. Конечно, он специализировался на истории оккупации и «Норвежского легиона».
Они дошли до вершины холма, и Харри отер пот со лба. А Фёуке почти не задыхался.
– Эвен Юль так быстро сделал себе имя в историографии, потому что как боец Сопротивления оказался идеальным инструментом для переписывания военной истории Норвегии. В новой истории должно как можно меньше говориться о реальных масштабах коллаборационизма и как можно больше – о таком мелком явлении, как движение Сопротивления. Например, в книге Юля потоплению «Блюхера»[53] посвящено пять страниц, но нигде не говорится о том, что после войны за сотрудничество с немцами были осуждены почти сто тысяч норвежцев. И ведь это работает – люди до сих верят, что народ якобы сплотился тогда перед лицом нацизма.
– Вы об этом хотите написать, Фёуке?
– Я просто хочу рассказать правду. Эвен знал: то, что он пишет, если не ложь, то, по крайней мере, искажение правды. Он говорил, что это во имя цели сплочения нации. Единственное, что ему не удалось представить в желаемом героическом свете, – это бегство короля. Эвен был не единственным среди сопротивленцев, кто в сороковом почувствовал себя обманутым, но ни в Сопротивлении, ни среди квислинговцев я никогда не встречал человека, который бы так яростно осуждал это бегство. Надо помнить, что всю жизнь Эвена предавали те, кого он любил, на кого надеялся. Думаю, в глубине души он ненавидел всех и каждого, кто тогда уехал в Лондон. На самом деле.
Они присели на скамейку, внизу был виден Фагерборг: церковь, крыши домов – а вдалеке лазурью блестел Осло-фьорд.
– Красиво, – сказал Фёуке. – Так красиво, что иногда кажется, за это и впрямь не жалко умереть.
Харри пытался связать все воедино, но ему не хватало одной маленькой детали.
– До войны Эвен начал изучать медицину в Германии. Вам известно, где именно?
– Нет, – ответил Фёуке.
– Может, он говорил, кем хотел стать?
– Да, он говорил, что мечтает пойти по стопам своего отчима и его отца.
– И кем же они были?
– Вы не знаете, кем были врачи Юли? Хирургами.
Бьярне Мёллер, Халворсен и Харри бок о бок шли по улице Мотцфельдтс-гате. Они были в самом сердце Маленького Карачи, пакистанского района, где и запахи, и одежда, да и сами люди столь же мало напоминали о Норвегии, как кебабы, которые купили полицейские, – о привычных жареных сосисках. По тротуару вприпрыжку бежал курносый паренек, одетый на пакистанский манер, но с праздничным бантом в честь 17 мая на куртке с золотым узором и с норвежским флагом в руках. Харри читал в газетах, что мусульмане решили устроить для детей празднование Дня Конституции шестнадцатого числа, чтобы весь следующий день посвятить Ид аль-Адхе.
– Ур-ра! – Мальчик белозубо улыбнулся полицейским и побежал дальше.
– Эвен Юль – это вам не кто-нибудь, – продолжил разговор Мёллер. – Он у нас, пожалуй, самый именитый историк, пишущий о войне. Если ваша версия подтвердится, будет скандал. А уж если окажется, что мы ошибаемся… Что
– Я всего лишь прошу разрешения заслушать его в присутствии психолога. И ордер на обыск его квартиры.
