Красношейка полностью

– Его невозможно починить, – проворчал Харри.

– Пардон. Как там с Веной?

– Сейчас. Сначала расскажи, как у тебя?

– Я проверял, есть ли у Эвена Юля алиби. Он утверждает, что в день исчезновения жены был в городе, сидел в кафе на Уллеволсвейен, но не встречал никого из знакомых, кто бы мог подтвердить это. В кафе мне сказали, что у них слишком много посетителей, чтобы запоминать их в лицо.

– Кафе находится через дорогу от «Шрёдера», – заметил Харри.

– И что с того?

– Так, к сведению. А что Вебер?

– У них ничего. Вебер говорит, что если Сигне Юль привезли к крепости в машине, которую видел сторож, то у нее на одежде должны быть волокна ткани с заднего сиденья, либо земля или масло, если ее везли в багажнике. В общем, что-то должно быть.

– В том автомобиле были подстелены мешки для мусора, – сказал Харри.

– Вебер говорит то же самое.

– Помнишь, у нее на платье были сухие травинки?

– А как же. Возможно – из конюшни Мускена. Или откуда-нибудь еще. Таких мест – миллион.

– Это не просто травинки. Это сено.

– Какая разница, что это может быть, Харри? Сено – та же сухая трава. Не стоит ворошить.

– Черт, – буркнул Харри и посмотрел в окно.

– Так что там с Веной?

– Пустое, тоже не стоит ворошить… Халворсен, ты умеешь варить кофе?

– Чего?

– Эллен любила сама варить кофе. Она покупала его где-то здесь, в Грёнланне. Может…

– Нет! – ответил Халворсен. – Я не собираюсь варить для тебя кофе.

– Попробуй. – Харри встал. – Скоро буду. Через пару часиков.

– Это все, что ты хотел мне рассказать о Вене? Не стоит ворошить?

Харри покачал головой:

– Увы, тут тоже тупик. Привыкай.

Что-то изменилось. Харри шел по Грёнланслейру, пытаясь понять, что же именно. Какая-то перемена произошла в людях за тот день, что он был в Вене. Дойдя до Карл-Юханс-гате, Харри наконец понял, что изменилось. Наступило лето. Впервые в этом году Харри чувствовал запах асфальта, цветов в цветочном магазине в Гренсене. А дойдя до Дворцового парка, он почувствовал запах скошенной травы – настолько сильный, что не мог не улыбнуться. Мужчина и девушка в рабочей одежде о чем-то оживленно беседовали, качая головами и глядя на кроны. Девушка сняла куртку и повязала ее вокруг талии, и Харри заметил, что, когда она смотрела вверх, мужчина украдкой поглядывал на ее облегающую футболку.

На Хегдехёугсвейен модные и не слишком модные магазины одежды делали последние отчаянные попытки нарядить горожан к семнадцатому мая. В киосках продавались галстуки и флаги, вдалеке слышались звуки старого егерского марша – шли последние репетиции. Назавтра обещали тепло и ливневые дожди.

Харри взмок, пока наконец дошел до дома Синдре Фёуке.

Фёуке не слишком радовался по поводу Дня Конституции:

– Все это суета: флаги, флаги. Неудивительно, что Гитлер говорил о духовном родстве наших народов. Мы тоже националисты. Только признаться не хотим.

Он взял кофеварку.

– Гюдбранн Юхансен был в лазарете в Вене, – сказал Харри. – В ночь перед тем, как уехать в Норвегию, он убил врача. После его никто не видел.

– Ну вот. – Фёуке громко отхлебнул из чашки. – Так я и знал, что с этим парнем что-то не так.

– А что вы можете рассказать об Эвене Юле?

– Многое. Если нужно.

– Да. Нужно.

Фёуке поднял кустистую бровь.

– Холе, вы уверены, что сейчас идете по верному следу?

– Я вообще ни в чем не уверен.

Фёуке в задумчивости подул на кофе.

– Хорошо. Если это действительно необходимо, хорошо. Наши с Юлем отношения во многом напоминали отношения Гюдбранна Юхансена и Даниеля Гюдесона. Я заменил Эвену отца. Он ведь сирота. (Харри застыл с чашкой в руке.) Немногие это знали – Эвен хорошо умеет притворяться. В его придуманном детстве столько людей, мест, событий и дат, сколько не в состоянии запомнить обычные дети. По официальной версии, он вырос в семье Юлей в семейном доме неподалеку от Грини. На деле же его детство прошло в разных приемных семьях и в детских домах по всей Норвегии, пока его в двенадцатилетнем возрасте не усыновили Юли.

– Откуда вам это известно, если вы говорите, что он всегда притворялся?

– Это интересная история. Как-то ночью мы с Юлем стояли в карауле у нашего штаба в лесу, к северу от Харестуа. В то время мы еще не были близкими друзьями, и я очень удивился, когда он ни с того ни с сего начал рассказывать, как плохо с ним обращались в детстве и как никто не хотел брать его к себе, а один эпизод вообще нельзя было слушать без слез. Некоторых людей, у которых он был, надо… – Фёуке поежился. – Давайте прогуляемся, – предложил он. – Я слыхал, сегодня на улице просто замечательная погода.

Они пошли вдоль Вибес-гате к Стенспаркену.

– Не знаю почему, но той ночью Эвен Юль казался совсем другим человеком, – сказал Фёуке. – Это было странно. Но страннее всего то, что на следующий день он притворялся, будто ничего не произошло. Будто он забыл, о чем мы с ним разговаривали.

– Вы говорите, что тогда еще не были с ним близкими друзьями. Но вы рассказывали ему о том, что видели на Восточном фронте?