Августовские вечера в Трансильвании… Небу не обуздать мерцание звезд, они точно обезумели. Без конца падают, уносясь за горизонт, онемевшему смертному и заветных желаний столько не придумать, чтобы попросить о чем-то каждую. В разгар лета земля сохраняет накопленное за день тепло до утра. Почва горячая, как печка, а в речной воде тепло свило себе гнезда. Люди до полуночи сидят за воротами: румыны – в пижамах и шляпах, саксонцы – в коротких штанах и в рубахах, цыгане – с обнаженным торсом, сплошь в татуировках, русалках и пронзенных стрелой сердцах. Все любуются звездным небом. Луна, если светит, то так ярко, что можно читать газету или играть в шашки и в кости, которые стукаются друг о друга с нежным звоном. Если луна не светит, начинаются рассказы о войне.
– Полнолуние, – сказал я, – как когда мы возвращались из Кальтбрунна.
– Помнишь, что ты мне обещал? – спросила Элька.
Я помнил.
Она поведала мне:
– Алюта…
В отличие от своей сказочно прекрасной матери, она делала людям только добро, щадила их и оберегала, как истинная женщина: указывала брод возчикам, вылавливала детей, попавших в водоворот, мягко, но решительно возвращала на берег девиц, которые бросались в воду от несчастной любви, смывала с человеческой кожи и звериной шкуры паршу и лишай, приманивала к ночной реке рассорившиеся пары и мирила за совместным купаньем. «Алю-та знает, насколько несчастны люди. Сколько капель воды в ручье Славиги за лесом Милиуса, столько слез пролито в городе. Говорят, перед началом войны ручей разлился».
У этого ручья мы еще мальчишками играли в индейцев, потом вместе с девочками строили там, на лугу, домики из ивовых прутьев и листвы.
– Он еще существует?
– Он пересох.
Следующим летом ручей будет целую неделю бить ключом, как никогда прежде. Город утонет в слезах.
Мы шли босиком, с наслаждением поднимая теплую дорожную пыль. Между пальцами вспархивали облачка. «Ты выбежала мне навстречу, босая, по снегу», – сказал я. Босая? Вот этого она не помнит. Когда мы проходили мимо Еврейского кладбища, она заметила:
– Всем досталось. Мой друг говорит, на еврейских кладбищах много пустых могил, в которых никто не захоронен.
Я промолчал, не стал ни о чем спрашивать.
– На камнях только имена покойных. А сами они рассеялись в воздухе.
– На саксонских кладбищах тоже есть могилы с надписью: «Такой-то или такая-то похоронены в чужой земле».
– Земля – это не воздух, – возразила сестра.
Мы углубились в лес на берегу. А потом устроились возле ночной реки.
– А помнишь, летом, перед тем как меня арестовали, я привез тебя сюда на байдарке, к мосту. Мы были вчетвером.
– Да, точно. Со щенком и котенком. И нам все хлопали, даже те, кто в тот момент купался.
Река мерцала в лунном свете, таком ярком, что нам было почти стыдно. Согнувшись, обхватив колени, смотрели мы на воду, которая безостановочно приносила к берегу серебряные лики. Тепло окутало наши плечи, как пушистое одеяло. Луг, ограниченный пойменным лесом, выходил на реку, образуя широкую поляну.
Мою сестренку терзало таинственное несовершенство мироздания. Она и печалилась о людях, и страдала от их неразумия. «Иногда я кажусь сама себе уставшей от жизни, как старик». Хотя все жители земли сидят в одной лодке, к тому же с рождения ничем не отличаются друг от друга и равно обречены умереть, они живут далеко не в любви и гармонии, а ведь на это способны даже ее кошка с собакой. Наша мама внушает ей безграничное уважение, потому что ни разу в жизни не ссорилась с соседями, и это притом, что со дня своего рождения в Будапеште она переезжала двадцать четыре раза, то есть раз в два года. Даже с родственниками никогда не бранилась, даже с тетей Мали! «Думаю, это потому, что мама умеет быть дружелюбной, но одновременно соблюдать дистанцию. “Твори добро, но никогда не набивайся в друзья”, – говорит она. Смотри, ведь с Бумбу только одни мы и ладим».
И Элька поведала мне, как она однажды завтракала с детишками Бумбу. Все семеро расположились за столом у нас в кухне. Элька сняла с петель дверь во двор, чтобы было побольше места и чтобы в кухню светило солнце. Детишки решили внести свой вклад и притащили кастрюлю и горсть подсолнечных семечек.
– Представь себе, они всё едят столовой ложкой! Чудно!
Бумбуские куры заходили в дом, взлетали на стол, клевали крошки.
– А сейчас держись, умрешь со смеху: каждая курица выбирает себе ребенка и садится ему на плечо. Это замечает наша курица Моника, она уже давно кудахчет от зависти на пороге. И что она делает? Взлетает мне на голову, вцепляется лапами мне в волосы и требует, чтобы я ее кормила. Как мы веселились!
И задумчиво добавила:
– Боже мой, мы дети, не выбираем себе родителей. Мы ведь точно так же могли родиться цыганами или евреями.
– Вполне возможно.