– Женщины лучше плавают, – предположил я.
– Нет, дело не в этом. Славига обретет человеческую душу, если соединится браком со смертным. К сожалению, мужчин столь поражает ее красота, что они, едва завидев ее, умирают от блаженства и уж тем более не выдерживают прикосновения русалки. Иногда она мстит молодым девушкам. И надеется найти другого возлюбленного. Можно сказать, заколдованный круг. И жалко ее, и боязно. А тот, кто хочет красиво уйти из жизни, должен дождаться, когда она снова здесь появится. Произойдет же это, когда опять утонет мужчина или юноша. Вот как печально!
День клонился к вечеру. Дым кирпичного завода застил черной пеленой солнце. В дом Хлибика уже почти можно было въезжать. Мы с приятелем Трандафиром взобрались на леса с тяжелой ношей. Вдруг откуда ни возьмись показались двое господ в костюмах и в шляпах. Их появление было особенно странным на фоне черного солнца, в пейзаже, изуродованном стройками и фабриками. Дорожная пыль немилосердно оседала на их дорогих ботинках из «Ромарты». Господа неспешно подошли ближе, словно прогуливались и случайно забрели с бульвара. Они остановились у невидимой границы, в зоне слышимости. Но никого не окликнули. Они только сдержанно поманили кого-то. Неужели это мне надлежало ответить на их зов? Прикажете мне с ними поздороваться? Ни за что! Казалось, это их опечалило. Хотя дьявол по-прежнему не имел надо мною власти и здесь тоже, носилки с кирпичами так задрожали у меня в руках, что Трандафир потерял равновесие и кубарем полетел вниз, а за ним посыпались кирпичи. Падая, он опрокинул плошку со смолой, кипевшей над огнем, смола брызнула ему на одежду, покрыв черными кляксами, с шипением вгрызшись в ткань и опалив кожу. Головой вперед нырнул он в бочку с водой. И все это из-за двоих господ в шляпах. Я отдал ему свои штаны. Двое фланеров с достоинством удалились. Растворились в пустоте, как было им свойственно, и все же не исчезли окончательно.
Вечером мама подала мне конверт. «Приходили двое из Секуритате, потные, пыльные и уставшие. Я не приглашала их в дом». Губы у мамы дрожали, она как-то странно посмотрела на меня.
Я заперся в своей синей комнатке. Требуют детального отчета о ком, о чем? О беседе с директором отдела дератизации Сталинштадта Ароном Блау, состоявшейся в кондитерской «Долорес Ибаррури ла Пасионариа», тогда-то и тогда-то. Ответ послать немедленно на частный адрес в Сталинштадте. К письму прилагались два листа бумаги. Один я бросил в мусорную корзину. С другим поступил так: каждую страницу подписал внизу своим полным именем, как требуется после профессионального допроса. На второй странице пустого листа, опять-таки внизу, я запечатлел привычную формулу, какой обыкновенно завершал протокол допроса: «Никем не принуждаемый, я сообщил правду и только правду». Я сложил лист вчетверо, сунул его в конверт, подписал адрес и хотел было заклеить письмо. И тут меня словно обдало кипятком: Господи, да они же могут на белом листе над твоей фамилией добавить все, что угодно! Перьевой ручкой начертил крест на каждой странице. Подумал и решил, что любой лист они могут запятнать ложью, как им заблагорассудится. И исчеркал обе страницы кружочками, к которым можно было дорисовать в лучшем случае смешные рожицы. Вернул им бумагу, сплошь покрытую белыми пятнами.
Неожиданно на пороге выросла мама и глухо произнесла: «Неужели так теперь будет всегда? Неужели не хватит того, что ты уже натворил? Подумай об отце. Подумай обо всех нас. О Курте-Феликсе». Она подошла ко мне сзади, прижалась лицом к моей спине и горько заплакала, впервые с тех пор, как я вернулся домой. И, не сказав больше ни слова, вышла.
Спустя неделю в наш дом впорхнуло письмо из Клаузенбурга, отправленное с адреса моих бывших квартирных хозяев. В конверте лежала открытка с видом Иерусалима – мечетью Купол Скалы.
«Шалом» на иврите расшифровать было нетрудно, хотя слова на древнем библейском языке писались только согласными. Рядом, тоже справа налево, я прочитал: Алеф, Реш, Нун. И ниже: Бет, Ламед, Вав. А еще ниже – «Красные перчатки – не детская игра».
Однажды вечером Элька, которую мама считала благословением, удерживающим нашу семью от распада, сказала: «Я кое-что знаю. Мы пойдем на Алюту». Я стоял совершенно голый в огромном тазу, отмытый от злосчастных пятен. Но они только затаились и могли появиться в любую минуту. «Алюта – добрая фея, ей многое под силу исцелить и умиротворить. Надеюсь, непредсказуемая Славига сейчас не в наших водах. Ведь вроде никто пока не утонул».