Красные цепи полностью

Я закрываю глаза и мысленно снова задаю мучающие меня вопросы, направляя их туда, откуда приходят ко мне образы рыцаря и его леди. Становится очень тихо, словно я погружаюсь в иное мысленное пространство, куда не долетает вой ветра за окном и шум дождя, бьющегося об оконное стекло. «Леди Вивиен, — шепчу я, и эти непроизнесенные слова возникают в моем сознании как строки, начертанные на пергаменте причудливой вязью. — Леди Вивиен, это я. Помогите немного. Я не прошу многого, только направьте меня в нужную сторону. Обещаю, что не подведу».

Слова растворяются. Меня окружает абсолютная тишина пустоты. Но в тот миг, когда я приподнимаю веки, в это краткое мгновение перед тем, как снова впустить в свое сознание звуки и образы внешнего мира, я вдруг отчетливо вижу перед собой тоненькую темноволосую девушку в платье цвета запекшейся крови, ее бледное лицо, на котором лежит теплый отсвет свечей, и большие серьезные глаза.

— Встаньте, мой рыцарь.

Слова звучат так отчетливо, как будто произнесены здесь, в комнате. И я чувствую, как к моему плечу на мгновение прикасается твердая тяжесть холодного клинка.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Наверное, я уснул на несколько секунд. Да, так и есть, это был тонкий сон, вот только видения в нем были что-то уж очень яркими и живыми.

Рыцарь. Моя леди.

Что там говорил старый библиограф Роговер о гримуарах? Вы читаете эти книги, а они в это время читают вас — кажется, что-то в этом роде. Я бросаю взгляд через окно на террасу, и мне опять кажется, что в темном углу рядом с перилами возвышается неподвижная фигура. Как тот большой черный пес, который преследовал несчастного Мейлаха. Теперь я знаю, кто это был, и преследовать кого-либо ему серьезно помешает отрубленная голова, но… Кто знает, вдруг иногда они возвращаются?

Видение исчезает. Впрочем, хорошо, что я вспомнил про Мейлаха. Надо будет позвонить ему и снова договориться о встрече. В конце концов, если он задавался теми вопросами, что записал на оборотной стороне последней страницы «Хроник», то возможно, у него есть если уж не ответы, то предположения, которые могут быть полезны.

Я смотрю на часы. Полночь. Нелучшее время для звонка, но Мейлах не производит впечатления веселого жаворонка, засыпающего на закате, а потом радостно встречающего новое утро с восходом солнца. Я беру телефон и набираю номер.

На северной окраине города, посреди бесконечного и плоского, как доска, пустыря, недалеко от неровной черной кромки леса, возвышается холодной бетонной плитой громада многоэтажного дома. Злобный ветер яростно налетает на серые стены, и тысячи ледяных сквозняков, как змеи, проникают через щели между плитами и неплотно прикрытыми рамами, расползаясь по темным закоулкам огромного человеческого улья. Ветер завывает на разные голоса в широких вентиляционных шахтах, так, что кажется, будто дом осаждают незримые сонмы привидений и нежити, стремящиеся выгнать наружу его обитателей, где они станут легкой добычей кошмарных порождений ночи и дождя.

В одной из квартир дома гремит в темноте телефонный звонок, перекрывая зловещее завывание ветра. Тревожные дребезжащие трели отражаются от голых стен. Лежащий на кровати в темной полупустой комнате человек беспокойно заворочался и проснулся, глядя в непроницаемую тьму. Жаркие простыни прилипли к взмокшему от испарины телу, как плащаница, пропитанная отравленной кровью Несса. В комнате душно и жарко, и даже холодный воздух, проникающий сюда через приоткрытую форточку, не приносит свежести, словно мгновенно задыхаясь в спертой удушливой атмосфере. Телефонный звонок дребезжит, доносясь в комнату через черный прямоугольник дверного проема.

Мейлах смотрит в сторону двери, и, как всегда, ему на мгновение кажется, что там стоит чья-то неподвижная фигура, стоит и ждет, когда же он выдаст себя неосторожным движением. Он застывает от страха, слушая назойливо громкие звонки, и с ужасом представляя себе, что сейчас их звук начнет приближаться, и он увидит того, кто так настойчиво зовет его оттуда, из темной пустоты. Наконец звонки обрываются так же неожиданно, как и начались, и в квартире снова наступает тишина, нарушаемая лишь воем ветра, и сгущается вязкое чувство страха, вызванное мыслями о том, кому он мог понадобиться в глухую полночь.

Мейлах боялся телефонных звонков, особенно тех, что порой звучали среди ночи, и ни разу он не нашел в себе сил, чтобы поднять трубку и ответить, боясь услышать нечто, что совершенно точно сведет его с ума: голос погибшего сына, умершей жены или просто глухую тишину с треском помех, за которыми притаилось нечто жуткое, от чего невозможно ни спрятаться, ни скрыться. Но еще больше он боялся ночных звонков в дверь и думал, что если сейчас раздастся громоподобный звук дверного гонга, то сердце его не выдержит и разорвется от нахлынувшего ужаса.