Я знаю: зад горит от такого нахлёста, как от ремня.
— Глянь! Груньке на зависть!
Головнин пристраивается на подоконник, суматошно вертит головой:
— Где?
— У перекрёстка! С фраером! Да та, в юбке до колен…
— Дим, глянь! «Буфера», я вам доложу! И качает, и качает…
Нет, все при деле, все цельны, все как люди, а я?!
Ещё сорок минут до отбоя! Заставлю себя работать! Я возвращаюсь за парту. Вчитываюсь в запись урока…
Девять лет мужа нет!..
Это горланит Ванёк Князев по прозвищу Иоанн. Расселся на кафедре, хвастливо глазеет по сторонам и горланит:
А Марина родит сына!
Заткнув уши, Сашка Измайлов зубрит: «…Первый поход Антанты против молодой Советской республики…»
А я сам, а я сам! Я не верю чудесам!..
В дальнем безоконном углу Вася Татищев начитывает без всякого выражения:
— Причины поражения восстания Емельяна Ивановича Пугачева: первая — отсутствие пролетариата, способного внести сознательность в мелкобуржуазную крестьянскую массу, вторая — вера в народного царя, третья…
Володька Зубов долго выцеливает, прежде чем метнуть укатанный до каменной твёрдости комок бумаги. Когда Шурик Алябьев вскидывается, пытаясь опознать виновника, Володька уже прилежно вычерчивает в тетради параллелограмм сил:
— Равнодействующая сила есть…
— Морду набью, — шипит Алябьев в пространство, ощупывая зад.
Иоанн уже сменил репертуар и, дирижируя самому себе, горланит песенку английских лётчиков, забредшую к нам в славном 1945-м:
Шурик усаживается вполоборота к классу. Взгляд по-рысьи острый.
Юр шепчет стихи — каждый день заучивает. У него своя манера запоминания. «Дон Жуана» Байрона он способен выдавать большущими отрывками, «Евгения Онегина» — от первого до последнего стиха, Лермонтова — тоже десятками стихотворений, а вот «Мцыри» не терпит, и вывести его из себя — нет средства лучше, чем заговорить о «Мцыри»…
Кайзер устроился не на своём месте, а впереди, за партой Долгова и Есаулова. По обыкновению подчёркивает, пишет на полях, не заботясь о книге. Погуливают скулы, — значит, жуёт спичку. Его привычка. А ночью, во сне, сосёт угол подушки…
Суконные задницы у подоконника приходят в возбуждение. Иоанн даёт петуха, смолкает и втискивается меж ними. Не иначе как всех сразила прохожая красавица.
— Ужопистая, — вносит ясность Иоанн…
Теперь Кайзер в «Анти-Дюринге» ищет ответа. Я знаю: если его что-либо занимает, он старательно крутит на палец вихор, как сейчас.
В коридоре кого-то ловят. Потом слышно, как за стеной в классе 2-го взвода гурьбой скачут по партам.
«Салазки будут гнуть», — догадываюсь я.
И точно, по коридору победный клич:
— На воздусях его!
Это, значит, салазки гнут в воздухе, на весу, прижав парня спиной к стене. Сейчас погоня возобновится. Это Афоня — его развлечение. Топот смещается к площадке дневального.
Смотрю на окно. Тонет в ночи жиденький рассол городских огней. Светлеет — это от трамвая. Сам трамвай я не вижу со своего места, как не вижу и людей на остановке: только всплеск голосов.
— Нет, борец сильнее: от удара уклонится, а в захватит войдёт — и кранты тебе!
— Уклонится? Да Николай Королёв любого чемпиона-борца сразу с катушек!
Спор неразрешим для Митьки Черевнина и Толи Высоких по прозвищу Мальвина. Не один месяц они стараются припереть друг друга доказательствами преимуществ боксёра перед борцом и наоборот.
(Николай Королёв — великий советский чемпион в тяжёлом весе в 1940 — 1950-х годах. Воевал в партизанах. Носил с честью боевой орден Ленина. Мы с ним были знакомы и при встрече непрочь были посудачить о делах спортивных.
Такой же славный боевой орден Ленина носил чемпион Советского Союза по классической борьбе в тяжёлом весе Парфёнов, добрейшей души человек, заработавший высшую боевую награду на фронте. Нам никогда не надо было лукавить. Мы садились и начинали разговор с самого важного. —
Олег Бубнов подсовывает в кругленькое дамское зеркальце щёки, подбородок, надеясь обнаружить повод для бритья.
Над головами беспорядочный топот, стук опрокидываемых табуреток: Бронтозавр раскинул облаву по этажу, где наши спальни. Рано или поздно в салазки угодит каждый, кроме таких отчаянных, как Юрка Глухов — он будет стоять за себя до последнего, до крови, до беспамятства. И таких, как я, Кайзер, Воронихин, тоже не тронут: мы обломаем рога любому. Это обламывание всех и каждого, в том числе и нас, уже состоялось, когда мы обретались ещё в младших ротах. С тех пор никто не нарушает ротную иерархию — это священно.
Наша дружба с Кайзером завязалась тогда же. Я двинул его в скулу. Мы сгрудились возле пианино за спиной преподавателя: разучивали песню о Красной Армии:
