Теперь не сомневаюсь: Ане нравится Кайзер, даже, может быть, больше, нежели нравится. Иначе с чего бы столько улыбок для Мишки? Разве не довод? А полукилограммовые дачи пломбира? Даже на беглый взгляд они увесистей моих и сдобрены орешками и шоколадками — наверняка из директорского фонда. Тоже не довод? А эти: «касатик», «лапушка» — не довод? И сама какая, ежели глядит на Мишку, брови на взлёте, движения роняет плавно. И всё для него, для этого типуса, занятого лишь разрешением противоречий и извлечением новых сущностей.
В последний раз Кайзер рассуждал о способности настоящего, чистокровного писателя чувствовать нарушение равновесия социальных сил. Якобы в этом и трагедия даровитых сочинителях. Они говорят с глухими. Они говорят о том, что есть, но ещё не стало очевидным, а затем и понятным. Их не слышат…
Железнолобый Кайзер!
Нет, он добр, отзывчив, но исключает глубокие привязанности. Он не жалеет себя для других, но не позволяет себе стать частью чувств других. Именно поэтому про себя я называю его железным Кайзером или, когда злюсь, — железнолобым. Холодно и расчётливо выводит он себя из опасности любых привязанностей. А разобраться без горячки, по порядку — он по-своему прав. Если не видеть Аню, не думать о ней, а спокойно и обстоятельно вспомнить всего Кайзера — с первого дня в училище. Если всё взвесить!
Мы столько лет неразлучны, а я только начинаю его понимать. Вероятно, для понимания необходимо пребывать в ином состоянии чувств. Я всё понимал словами, но не чувствами Мишки. А если понимать чувствами, равными смыслу слов, тогда всё представляешь иначе. Я не испытывал, что такое потерять всё. И представить не хочу и не могу. Уже гибель отца оставила рубец на сердце.
Кайзер хранит воспоминание о горе. Он как бы изувечен одним горем за другим. Для него жизнь — неизбежность горя, неизбежность обращения счастья или простой спокойной жизни в беду…
3 апреля на дневную прогулку взвод вывел, как всегда, наш офицер-воспитатель гвардии капитан Суров. И гуляли мы как всегда, в сквере за площадью Революции.
Ухая яловыми сапогами (ботинки мы получаем лишь при переходе на летнюю форму одежды: в конце апреля‐начале мая этот переход на летнюю форму одежды объявляет начальник гарнизона своим приказом, который зачитывают по воинским частям), мы колонной «по четыре» вывернули из ворот училища налево и поднялись к перекрёстку, где начинается асфальт и потому равнение, чеканку шага держать в удовольствие.
Чисто, юно взвился над шумом и суетой улицы голос Серёжки Ломтева:
А мы на одном дыхании, уже по-мужски басовито и потому несколько грозно, подхватываем припев:
Я шагаю впереди взвода на положенные два шага, гвардии капитан — среди прохожих по тротуару.
Прохожие озираются. Странно бьётся Сережкин голос среди привычно-скучного камня домов. Я посматриваю из-за плеча: грудь в грудь, затылок в затылок — шаг наславу, «кадеты»!
Будто из другого времени этот голос и эти слова старинной солдатской песни, пропетой на всех дорогах от Тарутино до Парижа, от Москвы, Сталинграда и Ленинграда до Берлина. Песня российских гренадеров — тяжёлого шага пехоты: подневольных мужиков, неистовых в штыковых атаках, отчаянных в безнадёжной обороне, наивных и простодушных в привязанности к земле…
Справа особнячком: двухэтажный губернаторский дом с ржавленными надуто-гнутыми прутьями балкона. Отсюда в развороте высоких дверей принимал верноподданные адреса Пётр Аркадьевич Столыпин[25]. Это он запорол половину губернии, «приводя в чувство» мятежных мужиков. Это он разогнал Вторую Государственную Думу, уже именуясь председателем Совета министров. Это его виселицы окрестили «столыпинскими галстуками», и это его жизнь оборвал 1 сентября 1911 года выстрел в киевском оперном театре сотрудника полиции из молодых евреев, да к тому же юриста, Дмитрия Богрова.
Когда-то здесь, у парадных дверей, дежурил городовой. Столыпина сменил граф Татищев[26] — «чиновник из просвещённых и высоких душевных качеств».
Этот волжский город, по мнениям всех жандармских чинов, являлся «насиженным местом» для народнических демократических организаций, имея репутацию центра российского эсэрства.
Кстати, родитель этого Столыпина — Аркадий Столыпин, явился тем гонцом из Севастополя, который сообщил о замечательном событии — отбитии штурма 6 июня 1855 года. Русские выстояли перед соединёнными силами Англии, Франции и Турции. Шапки долой!..
Нет, нужда обратила этих солдат в киверах, потом в кепи на манер французских, потом в фуражках блином без козырька совсем в других людей. Их яростная тяга к земле отозвалась и за пределами государства Российского.
