Кайзер мешал уроку. Я как помкомвзвода сказал, чтобы он унялся. А он меня послал. В гневе я теряю себя. Помню лишь, как Кайзер очень длинно падал. Он сперва пятился, потом плавно запрокинулся и рухнул на спину. Через пять минут мы стояли в канцелярии перед командиром роты. И пока подполковник Косов (сам из доподлинных царских кадетов) колотил кулаком и, распаляясь, кричал, что нас завербовали Трумэн[24], Черчилль и мы агенты империалистов, это по их наущению мы разлагаем дисциплину, в голове у меня упрямо толклись слова последнего куплета:
В ту пору мы были не намного выше стола, за которым бушевал Косов. И ещё запомнилась фотография-портрет над его лысоватым черепом: Сталин и Киров. Оба энергичны в шаге, улыбчивы. Сталин в своём обычном полувоенном костюме и брюках «под сапоги». Киров в таком же партийном костюме и сапогах, но костюм мышиного цвета. И ещё запомнилось: Киров ниже (да и пожиже) Сталина. Я невольно прикинул: какого же роста Сергей Миронович, если в Сталине 169 сантиметров? Топать бы ему в старшей роте на левом фланге…
10 сентября 1960 года.
Лишь в предвыпускных классах я узнал, что Киров (Костриков) являлся любимцем партии и великим гражданином, и его очень ценил сам Сталин! И какая-то падаль пресекла такую жизнь! Верно, убивали Мироныча, а целили — в Сталина!
— Глянь на остановку! Вон та, в платье. Вот ужопистая так… нет, это не то — это же ваза! — Иоанн не сразу находит подходящие слова, но он явно подавлен прелестями той дамы. Погодя он почему-то не говорит, а вышёптывает: — Вот не сойти с этого места, сам слышал, как знающий мужик другому божился, будто нет ничего лучше зада сорокалетней тётки. А у этой, вы только, господа юнкера, посмотрите. Ей честь надо отдавать, как полному генералу.
— А внучка мыслила, целуя бабку в руку: «Уж эту, бабушка, я вытерпела муку».
— Приятна в любви — Наталья, низкие поклоны — Вера…
За партой перед кафедрой Сашка Колокольцев: в румянце, уши под ладонями. Растеплился, разомлел в гаремных страстях: третий вечер с романом о флибустьерах! Я видел: все игривые места ногтем отдавлены. Просто исцарапаны страницы, словно кот их драл. Книга дореволюционного издания. Её ревниво оберегают от офицеров-воспитателей, гораздых на осмотры наших парт, тумбочек и подматрасных тайников.
Прямо над Колокольцевым — портрет Сталина в мундире генералиссимуса, а далее, по сторонам от него, портреты маршалов Берии, Булганина, Ворошилова… Это члены политбюро — наши вожди и руководители мирового рабочего движения.
Кайзер что-то свирепо подчёркивает. Привстаю, читаю из-за плеча подполосованные строки: «Истинный разум и истинная справедливость до сих пор не господствовали в мире только потому, что они не были ещё правильно познаны…»
У всех есть дело, все заняты, а я?!..
Владлен Курбатов уныло роется в карманах, кряхтит: «Мы, художники…»
Прежде рисование преподавал Черемисов, а не майор Балмасов. От Черемисова не пахло, а разило! Курил он самосад и не иначе, как «козьей ножкой». В нашей памяти этот уже далеко не молодой человек остался своей излюбленной присказкой: «Мы, художники…» — и ещё повадками человека не от мира сего, серой блузой навыпуск и козлиной бородкой. Это разительно выделяло его из обычных смертных с их вечной тревогой в глазах, походке, жестах, голосе. На второй месяц его педагогической деятельности нам объявили, что временно уроки рисования заменят уроками географии и литературы, а Черемисов сгинул. Позже мы узнали, он «толканул» на рынке наши тетради. С тех пор любую пропажу у нас принято обозначать фразой: «Мы, художники…»
И тут уже все мы — и кто поглощён зубрёжкой, и Кайзер, и я, и даже Сашка Колоколоцев — дружно поворачиваем головы к окнам. Ветер повеял сладковатой горечью костров, запалённых по дворам, палисадникам, паркам!..
