И сейчас я остро чувствую, что мы из того времени и что история сходится на нас. Я не могу обмануться. Выражение лиц, особые, другие шаги прохожих, наша поступь — в единстве чувств. Мы из того времени, из непрерывности времён.
Именно это внезапно начинают чувствовать все вокруг.
Мы, жалкие щенки, мы ещё и не жили — какое сравнение, с кем, в чём?! Но мы от тех, кого увечили ядра, втаптывали лавы эскадронов и кто со штыками наперевес с глухим рёвом «За Русь!» беглым шагом шли под картечь и пули.
Мы не знаем, не помним, не можем знать тех людей, но эта песня, этот строй и святость этих мгновений единения, общности, всё это могучее превращение бытия обыденного в сгусток и самую суть прошлого!..
— Левое плечо… вперёд! — командую я. — Прямо!
Мы шагаем по площади Революции. Она вдали от улиц и асфальтово гола и неохватна. Гвардии капитан Суров сходит с тротуара и вполсилы выдаёт команду: «Взвод, стой!»
Голос у него сух, резок и бесстрастен.
Раз, два! — натужно вбиваем последние два шага и застываем. Высшая воинская выучка: не шелохнуться, чтоб и дыхание не взволновало строй: навытяжку до следующей команды.
— Нале-е-е-во!
Единой взведённой массой тел грузновато и в то же время чётко вкладываемся в поворот. Не медля, я занимаю новое место на правом фланге, на уровне первой шеренги. Средний палец руки должен лежать на лампасе; рука, не сгибаясь, ощущать локоть соседа и каждый из нас, кроме двоих первых правофланговых — видеть грудь третьего справа, а носки — разведены на ширину винтовочного приклада. Это уже въелось и нет нужды заботиться: всё выходит само собой.
Снова стынем в чуткой неподвижности.
— Вольно!
Наш гвардии капитан щеголеват, лёгок на ногу, но не желанием покрасоваться или произвести впечатление, а существом кадрового офицера-фронтовика. Для него дисциплина — не механическая покорность, а высшая приспособлённость к выполнению долга. Китель узок, но не в обтяжку. Сам китель и бриджи — без единой морщинки. На груди две матерчатые полоски: жёлтая и красная. Следовательно, два ранения: легкое и тяжёлое. Сама жизнь даёт почувствовать, сколь глубока разница между просто кадровым офицером и кадровым с фронтовым стажем.
— Молодец, Ломтев! Отлично запевал!
— Служу Советскому Союзу!
За чугунной витой оградой сквера бестравно чёрная, мокроватая земля. Зыбки под слабым ветерком тучноватые завязи почек. Горьковато свеж воздух сквера. Дальним концом — затоптанной большой клумбой — сквер примыкает к тесноватой площадке перед парадным входом в оперный театр, а на другом конце его — мы. Рядом, за деревьями, пустоватые жёлтые стены городской картинной галереи имени Боголюбова.
И снова я погружаюсь в очарованье весны! Нет снега! И под серой травой — зелёные ростки! Я напряжён. Я вижу всё сразу, запоминаю всё сразу и слышу — всё слышу! Дьявол в этой весне! Теряю себя, теряю!
Небо в полупрозрачной дымке, и эта дымка тускловата рассеянным солнечным сияньем. Воздух ещё пронизывает свежесть ледка. Эта льдистость особенно явственна в тени.
— Сейчас 13.00, построение в 14.20. За пределы сквера не отлучаться. Суворовец Крекшин, на месте. Остальные — разойдись!
Мишка Крекшин опоздал на утреннее построение, огрызнулся Миссис Морли: «Вас там не было, почём знаете?» Огрёб две недели неувольнения. А на последнем, шестом уроке, огрёб и «двойку» по тригонометрии…
Мишка, Мишка — золотая башка! У майора Басманова он «в политически безответственных», у капитана Зыкова — «балласт для нашего общества», у Миссис Морли — законченный «разгильдяй». А в самом деле, он помешан, как Юр и Платоша Муравьев, на стихах, но только лермонтовских, и во всём подражает «лейб-гвардии гусарского полка корнету Лермонтову приказом по кавалерии переведённому в Нижегородский Драгунский полк прапорщиком».
Подписал приказ военный министр генерал-адъютант граф Чернышёв. Граф представлял при Наполеоне особу российского императора, подкупил высокопоставленного чиновника французского военного министерства и заполучил секретнейшие документы о передвижениях и состоянии наполеоновской армии в самый канун войны 1812 года. Чиновника в мае 1812 года казнили для назидания служивым парижанам, а полковник Чернышев пошёл в гору. Любимчик Александра I, после — Николая I и соответственно — светлейший князь, генерал-адъютант, военный министр, сенатор, председатель Государственного совета. Отряд графа в войну 1812 года освободил из плена генерала Винценгероде, захваченного в Москве наполеоновским арьергардом.
В день объявления приговора декабристам и казни их предводительской «пятёрки» Чернышев прилюдно осыпал их бранью. На этом «сиятельстве» немалая вина и за бедствия Крымской войны.
