– Конечно – Михайлович, – согласился Гаранин. – У родного брата моего сослуживца не может быть другого отчества. А я – Глеб Сергеевич. К вашим услугам, поручик.
Гаранин пожал сильнее так и не выпущенную ладонь Квиткова.
Наконец освободив ее, он многозначительно произнес:
– Я догадываюсь, что вас интересует жизнь вашего брата в ту пору, когда мы служили с ним вместе.
– Да, Глеб Сергеевич, непременно. Вы, быть может, не знаете…
– Слышал, что ваш брат трагически погиб осенью семнадцатого, – опередил Квиткова Гаранин.
– Нет, в декабре это случилось, а узнали мы уже после Нового года.
– Давайте присядем, Митя, – по-свойски приобнял его Гаранин здоровой рукой.
Двигаясь к дивану, он заметил, как Сабуров, весело щебеча с черноволосой дамой, бросает на Гаранина и Квиткова короткие взгляды.
– Ваш брат, Митя, был порядочным человеком…
– Я знаю, Глеб Сергеевич, – перебил на этот раз Квитков, – расскажите что-нибудь о его службе. Мне интересно знать, каким он был офицером.
Гаранин знал, что в таких случаях надо говорить. Он смутно помнил Квиткова-старшего, почти не соприкасался с этим пехотным офицером по службе, но понимал, что общими фразами здесь не отделаться, а потому стал импровизировать:
– Он был одним из немногих, кто не убежал с фронта, когда после революции солдаты оскотинились, сочинили сами себе небезызвестный вам, Митя, приказ № 1. Они перестали прикладывать руку к козырьку, отменили чинопочитание, упразднили вообще воинскую иерархию, и вы понимаете, как в таких условиях было сложно оставаться в армии. Но Валерий Михайлович остался. Он остался вопреки всему, и уже в этом его подвиг.
– А как к нему относились солдаты? Они уважали его?
– В ту пору, Митя, офицер мог иметь какой угодно величины авторитет, но все было порушено Февралем. И даже если солдаты продолжали любить офицера за храбрость или уважать за справедливое к ним отношение, все это считалось среди них пережитком, дурным тоном. Уважать офицера в те дни, неважно – хорош он или плох, априори считалось позором. Но ваш брат держался, честь свою не ронял и запанибрата с ними никогда не был… Скорее всего, это его и сгубило.
На глазах у Квиткова блеснули слезы, но не пролились. Он залпом опрокинул фужер вина.
– Спасибо, Глеб Сергеевич, за честность. Я думал, что вы сейчас начнете его нахваливать, как в примете у нас говорится: «О мертвых либо хорошее, либо – ничего». Но… спасибо вам…
– Да ну что вы, Митя, за что же, в самом деле, – успокаивал расчувствовавшегося молодого человека Гаранин.
Квитков поднялся на ноги, его собеседник последовал за ним, оба встали лицом друг к другу.
– Господин поручик, я ваш должник! – горячо жал он Гаранину руку, осоловевший то ли от вина, то ли от великой благодарности. И, не зная, чем еще угодить Гаранину, он спросил:
– Хотите, я вас Анне Дмитриевне представлю? Аня! Аннушка! Подойди, будь любезна, сюда.
– Да зачем же, Митя? Это совершенно напрасно, – растерянно пробовал отнекиваться Гаранин.
– Глеб Сергеевич, не беспокойтесь, это не вызовет никаких неудобств.
Анна Дмитриевна уже покорно приближалась с приятной, теплой улыбкой на губах. Квитков представил ей Гаранина, и она, слегка присев, когда он целовал ее руку, в ответ назвалась:
– Кадомцева, Анна Дмитриевна. Уже знаю от Мити про вас и о вашем геройском прорыве с плацдарма.
– И вы, я слышал, успели сказать Дмитрию Михайловичу о том, что мы с вами, в некотором роде, знакомы, – заметил Гаранин.
– Теперь мы с вами знакомы в полной мере, – мило улыбалась Анна.
В этой игривой улыбке Гаранину вновь показалось что-то туманно-знакомое. Квитков стоял близко с ними и сиял от счастья, видя, как они обмениваются любезностями, и понимая, что для них обоих эта встреча более чем приятна.
В дверь раздался четкий стук, разговоры стихли, черный диск пластинки закончился, и патефонная игла повисла в воздухе. Горничная поспешила открыть. Вошел незнакомый подпоручик, быстро отыскал глазами Сабурова, приложил руку к козырьку:
– Господин ротмистр!..
Тут он увидел Квиткова:
– Господин поручик, и вы здесь? Какая удача, что я застал вас обоих в одном месте. Господа офицеры, я послан сообщить, что вас срочно вызывают в расположение полка.
Квитков с Сабуровым быстро переглянулись, и ротмистр велел подождать подпоручику за дверью.
– Дела военные, – откланялся Сабуров всем гостям разом и щелкнул каблуками.
Квитков обратил на Гаранина просительный взгляд:
– Глеб Сергеевич, я и так ваш должник, но молю еще об одном: проводите Анну Дмитриевну до дома. Вы видите мое положение.
– Можете не сомневаться во мне, Дмитрий Михайлович. Я не оставлю даму одну посреди темного города, – с готовностью заверил Гаранин.
Неожиданно вмешалась и сама госпожа Кадомцева, глядя в глаза Гаранину:
– Это будет более чем необходимо, ведь, насколько мне известно, ротмистр Сабуров украл вас из госпиталя в буквальном смысле слова, и вы пропустили вечернюю перевязку, а у меня дома есть все для этого необходимое.
– В ваших руках, Анна Дмитриевна, я согласен на любую экзекуцию, – согласно кивнул Гаранин и обернулся к Квиткову:
