Он согласно кивнул в ответ. Ее руки стали закатывать рукав его нижней сорочки. Перед зажмуренными глазами Гаранина в темноте промелькнул печальный взор Погосяна, осоловело улыбнулся Квитков, пьяный от вина или благодарности; со сдержанной улыбкой, где ничего хорошего не таилось, что-то спросил Сабуров. Женские тонкие пальцы аккуратно разматывали бинт, касались его открытой кожи, а он думал совсем о другом: «Вот уйдет это все, и какой будет моя жизнь? Искореним контру, вычистим страну. Пошлют ли меня за рубеж, готовить тамошний пролетариат к неизбежному? Или я стану, наконец, как все нормальные люди: заведу дом, хозяйство, жену… И какой она будет? Не слишком красивая уж точно, такие за нашего брата не идут, да и не нужны нам красавицы. Вот такую, как эта, я бы взял. Милая, чуткая, добрая и в меру хозяйственная – рану сможет вылечить в случае чего. Нам про раны даже в мирную эпоху забывать не следует».
Он приоткрыл веки, желая убедиться, так ли она мила, не показалось ли ему это, и в переходе от мрака зажмуренных глаз к свету керосиновой лампы опять увидел в ней едва уловимое знакомство. Гаранин сдержал себя, не вздрогнул и по тому, как она невозмутимо продолжала свою работу, понял – Анна не заметила этой его мелькнувшей тревоги. Глеб тут же стал прятать свое состояние за новыми шалостями:
– Скажите, Анна Дмитриевна, вы не работали до войны у Ханжонкова? Мне кажется ваш портрет невероятно знакомым… Ах, какая бестактность с моей стороны, до войны ведь вы были еще ребенком и в фильме играть не могли…
Губы на лице у сестры милосердия дрогнули:
– Спасибо за ваш плохо прикрытый подхалимаж, Глеб Сергеевич, но до войны я успела окончить Бестужевские курсы, и вообще у меня довольно размашистая биография.
– На каком бы небе от счастья был я, открой вы мне хоть маленькую толику из своей биографии.
– Мало вам курсов?
– Конечно мало. Хоть и живо представляю вас в миленьком пальто с барашковым воротником и такой же симпатичной зимней шапочке. Все это, я уверен, здорово шло вам… А скажите: увлекались вы в те годы революционной борьбой? – как можно безобиднее произнес он последнюю фразу.
– О, мой милый друг, кто в ту пору не мечтал о святых эсеровских идеях? Могу поклясться и поспорить на что угодно, что и вы не устояли перед пламенем какого-либо толка.
– Грешен, Анна Дмитриевна, не буду отрицать, – тут же «сознался» Гаранин.
– Ну а коль сами грешны, так и не устраивайте допросов, – попросила она, расправляя рукав нижней сорочки и укрывая им свежую повязку.
Он незамедлительно встал, торопясь обратно облачиться в китель. На благодарность Гаранина Анна легко улыбнулась:
– Не могу не предложить вам чаю, хоть и час уже поздний.
– Анна Дмитриевна, даже если предложение ваше имеет лишь формальный характер, я за него ухвачусь, ведь как скоро я вновь окажусь в вашем доме – неизвестно, а компания ваша мне чрезвычайно приятна.
Она сразу отвернулась к шкафчикам и тумбочкам, хлопотливо гремя посудой, и Гаранину показалось, что в этой торопливости она прятала одно из двух: либо свою досаду от его быстрого согласия, либо легкую радость все от того же.
– Воду, извините, вскипячу вам на керосинке, самовара у меня нет.
– Да и долго в самоваре, – поддакнул Глеб.
– Вы пока можете взять лампу и пройти в комнату, хозяева оставили на моей половине небольшую библиотеку, можете полистать чего-нибудь, пока идет время, – предложила она.
Гаранин, вооружившись лампой и отодвинув поврежденной рукой тюлевую занавеску, прошел в комнату. Внутри было весьма уютно, хоть и немного тесновато. Глеб сразу увидел около трех десятков книг в стенном шкафу, но не тратил внимания на их изучение – они хозяйские, о чем они могут рассказать? А судьбу сестры милосердия ему захотелось прощупать. То, что она ему кого-то напоминала и в придачу он не мог вспомнить – кого, раззуживало в нем справедливый интерес. Гаранин перещупывал взглядом предметы: «Так, эти безделушки, скорее всего, тоже хозяйские, не повезла бы столичная фифа, а именно Бестужевские курсы (если только она не врет) говорят в пользу бывшей столицы. Слоники фарфоровые, дамская безделица, какая-то картинка безвкусная, это все здешнее, все мещанское. И салфетка эта вышитая, и зеркало, и даже шляпка на спинке кресла. Эх, заглянуть бы в гардеробчик, перетряхнуть ящики в комоде, да не с руки. Так, а здесь у нас что на стене?»
