Один из патрульных, пока его напарник проверял документы Погосяна, стал бегло обхлопывать карманы подпольщика:
– О, да у него тут ножичек.
– Я сапожник, это рабочий инструмент, возвращаюсь на квартиру от заказчика, – звучал твердый голос Погосяна.
– В такую-то пору? Это что ж за заказ такой поздний?
– У меня там еще шило и дратва – проверьте.
– В комендатуре тебя проверят, – ласково успокаивал патрульный.
Гаранину и Анне вернули их документы:
– Можете следовать, господин поручик, все в порядочке у вас и вашей дамы.
Они отошли на приличное расстояние от патруля, у Гаранина все еще вращалась безумная и несбыточная мысль о помощи Погосяну, но, чтобы не выдать себя, он беззаботно напомнил:
– Так что там Сабуров? Мы говорили о нем, пока нас не прервали.
Свидание с патрулем для Анны не было чем-то необычным, и она вполне спокойно ответила:
– Этот Сабуров достаточно резвый офицер. Он успел поухаживать за многими в городе.
– Быть может, и вы не минули его ухаживаний? – выведывал Гаранин, а у самого из памяти не выходили печальные глаза под навесом густых армянских бровей в тусклом свете фонарика.
– О нет, я весьма разборчива в людях, и Сабуров, видимо, это сразу почувствовал, а потому и не делал никаких попыток в мою сторону.
Гаранина выводило из себя ее жеманное кокетство, из темноты выплывал несчастный Погосян, и Глеб в очередной раз решил свалять дурака:
– А я бы не сказал, что вы разборчивы… В поцелуях с ездовыми, увы, мало разборчивости.
Анна замерла на месте, издала какой-то непонятный звук: среднее между возмущением и злостью. В темноте не было видно ее лица, но Гаранин его себе без труда дорисовывал и только теперь прогнал образ печального Погосяна.
– Вы в своем уме? – наконец обрела Анна дар речи. – О каком ездовом вы мне здесь толкуете?
– В полевом лазарете, когда вас окликнул ездовой Осип и согласился подкинуть до города… Нет, может, он вам родной брат или какой иной родственник, я не знаю…
Анна внезапно расхохоталась, ребус для нее сошелся:
– Вы так неумело шутите, Глеб Сергеевич, или вправду не знаете, каким звуком ездовые понукают лошадь?
Анна в припадке смеха повисла у него на здоровой руке, лошадь недовольно фыркнула. «Какая она покладистая», – с теплотой думал Гаранин, – «любая иная обиделась бы навеки. И хохочет так, словно не останавливал нас минуту назад патруль. В самом деле такая смелая? Или беспечная? Смех не кажется наигранным, она настоящая. А может, она такая же правдивая, как и «сапожник» Погосян или «поручик» Гаранин? Успокойся, Гаранин, не ищи беды там, где ее нет».
Весело, без робкого смущения, он оправдывался:
– Я миллион раз слышал, как понукают лошадь, но, увидев, как вы быстро пробежали к ждавшему вас Осипу, не мог думать ни о чем, кроме… поцелуев.
– О господи, какая милота, – снова веселилась она. – А между тем мы почти пришли, вот мой дом. Точнее, он не мой, конечно, я в нем снимаю комнатку с кухней, но есть большой плюс: живу отдельно от хозяев, у меня даже вход разный с ними. Я не тревожу их, они не мешают мне – очень удобно.
Маленькая калитка почти утонула в кустах сирени, Гаранин подхватил падавшую фуражку, сбитую о нависавшие зеленые заросли. Лошадь, привязанная им у столба, снова недовольно фыркнула ему вслед: «Давай там, не задерживайся у этой пигалицы, я хочу ночевать в госпитальной конюшне, а не под открытым небом».
Анна стремительно пересекла темный от зелени палисадник, звякнул висячий замок в ее руках. Гаранин низко пригибался, но во второй раз чуть не обронил свой головной убор. Его спутница быстро нашарила спички и затеплила фитиль толстой свечи, с нею в руке они молча прошли через сени на кухню. Здесь Анна зажгла еще и лампу, свечи, однако, не потушив. Гаранин, оглядывая между делом стены и обстановку, заявил в своем нагловатом тоне:
– Как и обещал вчера – в эту ночь, свободную от вашего дежурства, застаю вас дома.
– Что у вас за манера такая, не могу понять? – нестрого удивлялась она. – Вы зачем-то ведете себя нарочито развязно, это вам не идет и никак не лепится ни к вашему облику, ни к вашей внутренней сущности.
– Когда вы успели ознакомиться с моей внутренней сущностью? – заметно удивился Гаранин, а внутри него гремело: «Да перетасуй же ты карты! Сдай по-новому! Ты же видишь – это с ней не работает».
Она с самого прихода ловко сновала по кухне, доставала из шкафчиков необходимые материалы и инструменты, выкладывала их на столе. Выразительно звякнув ножницами, она сурово сказала:
– А теперь мой черед шутить. Поглядим, так ли твердо вы перенесете перевязку, как в прошлый раз.
Гаранин молча расстегнул китель, скинул его и опустился на стул. Театрально прикрыв глаза, он изобразил на лице великий страх, перекрытый великим смирением. Глеб не открывал глаз довольно долго, пока не услышал вопроса:
– Я могу приступать?
