– Дмитрий Михайлович, раз уж вы теперь двойной мой должник, о чем я упоминаю исключительно по вашей настойчивости, то не могли бы вы завтра заглянуть на одну минуту ко мне в госпиталь, если таковая невзначай у вас появится?
Пожимая руку Гаранина, Квитков его убеждал:
– Глеб Сергеевич, клянусь вам, изыщу для вас минуту и примчусь.
Гаранин все время, пока шел этот троеугольный обмен любезностями, выстраивал в голове новую комбинацию, она казалась ему шаткой и аморфной, но с чего-то же надо было начинать. И в этой комбинации никак не обходилось без Квиткова, именно затем он и приглашал его к себе назавтра.
Офицеры удалились. Общество, а особенно дамы, заметно поскучнели. Патефон заново никто не пытался заводить. Анна Дмитриевна молчала, но и от Гаранина не отходила, своим бездействием раздражая других особ женского пола. Улавливая ее уныние, Гаранин решился на предложение:
– Может быть, Анна Дмитриевна, вы бы желали отдохнуть после прошлой бессонной ночи своего дежурства?
Она вновь мило улыбнулась:
– Вы угадали мои мысли. Я и пошла-то сюда только по просьбе Мити.
Они неторопливо попрощались с гостями, выслушали очередь дежурных и похожих фраз о том, как было с ними приятно познакомиться, и сами одаривали собеседников таким же точно лицемерием. Спустившись по черной лестнице, они вышли во двор.
Светлая теплая ночь встретила их. Луны не было, но в чистом небе дрожало звездное просо. Гаранин отвязал узду своей лошади от заборной балясины и предложил Анне садиться в седло.
– Нет, что вы, я в платье, совсем не предназначенном для верховой езды, – отнекивалась она.
– Садитесь по-дамски. Лошадь смирная, я поведу ее под уздцы, – настаивал Глеб.
Он придержал стремя, она попыталась усесться в седло боком, запуталась ногами в длинном подоле и чуть не упала. Будь у Гаранина здоровыми обе руки, конфуза бы не вышло, но он успел подхватить ее довольно неловко, и оба рухнули на траву рядом с забором. Лошадь пугливо шарахнулась в сторону и чуть обоих не зашибла. Если бы знакомство их было не таким коротким, они наверняка бы тут же расхохотались и тем сгладили свою неловкость, но им пришлось быстро и молча вскочить, делая вид, что ничего особенного не произошло.
– Я думаю, стоит оставить нам эту затею, – оправляя платье, заметила Анна.
– Да, давайте оба пойдем пешком, – пряча свою незадачливость, согласился Гаранин.
Он намотал поводья на руку, повел лошадь следом за собой. Анна шла чуть впереди, Гаранин не давал повиснуть долгим паузам:
– Вот видите, как все удачно для нас обоих складывается, я ведь тоже птенец подневольный на этом чужом празднике. Сабуров потащил меня сюда, хотя вы и так об этом знаете.
– Вы подневольный? – искренне удивилась она. – Я бы так не сказала, воля в вас чувствуется немалая.
– Однако пред Сабуровым не смог устоять, – скромничал Глеб.
– О, перед этим ротмистром мало кто может устоять, – многозначительно произнесла Анна.
– Я надеюсь, вы сейчас не о себе?
– При чем здесь я, – хотела дать Анна развернутый ответ, но в этот момент на перекрестке, до которого было не более десятка шагов, коротко блеснул луч электрического фонарика и грубый голос приказал:
– Эй вы, с кобылой, оба подошли сюда.
– Патруль, – едва слышно успела вымолвить Анна.
Эта констатация факта была излишней, Гаранин и так все понял. Документы у него были в порядке, даже в штабе полка, проверяя их, не нашли подвоха, но все же он внутренне напрягся, пытаясь шуткой сгладить свое напряжение:
– Подойти мне и лошади? Остальные не нужны?
– Сейчас дошуткуешься! – пригрозил патруль. – Все трое вместе с кобылой – шагом марш на мой голос.
И уже не так громко и грозно, а, скорее, между собой:
– Вы двое – не спускайте глаз с этого, я и Маслаченко – проверим эту парочку… или троицу, как их назвать-то…
Анна с Гараниным подошли к перекрестку, Глеб освободил руку от поводьев и без лишних вопросов полез за документами. Разом загорелось два карманных фонаря. В лица им не светили, один луч направили в бумаги Гаранина и Анны, второй – на документы человека, остановленного здесь на перекрестке за короткое мгновение до этого. В едва уловимом свете Гаранин увидел мужчину, одетого в городское повседневное платье, и сразу же узнал его.
Он не видел этого человека больше месяца, а так они почти ежедневно пересекались в коридорах губернского ЧК, иногда вместе присутствовали на совещаниях. Фамилия его была Погосян. Гаранину моментально нарисовалась картина с зарождавшимся в этом городе большевистским подпольем, работу которого, несомненно, курировал сам Погосян. Гаранин долго беззаботно смотрел на Погосяна, и тот тоже вгляделся в обличие «незнакомого» поручика.
Взгляды их столкнулись, в молниеносный промежуток там чего только не произошло. Гаранин понял, что Погосян его тоже узнал, и в глазах подпольщика полыхнуло мимолетное: «Давай устроим им трепку, их всего четверо, нас двое – отобьемся». И конечно же, сразу затушенный этот призыв: «Я все понимаю, у тебя свое задание, ты не можешь рисковать, а я свое задание уже провалил. Живи ради нашего общего дела».
