Он толкнул полуприкрытые ворота и вошел в небольшой дворик. Под стрехой болтался красный бумажный фонарь, испускавший короткие вспышки слабого и загадочного света. В дверях, опираясь о косяк, стояла густо накрашенная женщина неопределенного возраста. Между багряно-красных губ виднелись два ряда маленьких белых зубок. Она широко улыбалась. Черные как смоль волосы были взъерошены, а за ухом красовался шелковый цветок.
– Братец! – кокетливо воскликнула женщина. – Стал командиром и забыл меня?
Она начала ластиться к дедушке, но тот осадил ее:
– В присутствии моего сына веди себя скромнее. Некогда мне с тобой тут сегодня болтать. Ты еще поддерживаешь связь с Пятым братом?
Женщина сердито бросилась к воротам, заперла их на засов, а потом сняла красный фонарь, пошла в дом и, скривившись, сообщила:
– Пятого брата побили солдаты гарнизона!
– Разве Сун Шунь из гарнизона не приходится ему названым братом?
– Ты думаешь, что на дружков-собутыльников можно положиться? После того, что случилось в Циндао, я тут словно по лезвию бритвы хожу.
– Не бойся, Пятый брат тебя не выдаст, он держит рот на замке. Доказал это, когда Цао Мэнцзю пытал его калеными сковородками.
– А ты чего пришел-то? Я слышала, ты разбил японскую автоколонну.
– И понес большие потери! Я убью эту сволочь Рябого Лэна.
– Не связывайся ты с этими людьми, проныры с завидущими глазами, тебе с ними не справиться.
Дедушка снял с пояса сверток с серебряными юанями и бросил на стол со словами:
– Пятьсот штук с красным донцем!
– Еще донце ему красное подавай. После того как арестовали Пятого брата, все на мне, а я даже стрелять не умею.
– Хватит мне тут! Вот пятьдесят юаней. Сама подумай, разве я тебя когда-то обижал?
– Братец, – сказала женщина. – Что ты такое говоришь? Мы ведь с тобой не чужие.
– Не испытывай мое терпение, – холодно процедил дедушка.
– Вам все равно из города не выйти.
– А это уже не твое дело. Давай пятьсот больших и еще пятьдесят маленьких.
Женщина вышла во двор, прислушалась и вошла в дом, затем открыла потайную дверку в стене и достала целую коробку золотистых пистолетных патронов.
Дедушка достал мешок, сложил патроны, прицепил мешок к поясу и велел отцу:
– Пошли.
Женщина остановила его:
– Как собираешься выбираться?
– Через железнодорожный вокзал. Перелезем через ограждение путей.
– Не выйдет. Там сторожевые башни, прожекторы, собаки и часовые.
Дедушка холодно усмехнулся:
– А мы попробуем. Не выйдет – вернемся.
Дедушка с отцом по темному проулку проскользнули к железнодорожному вокзалу, где не было крепостной стены. Они спрятались возле кузнечной мастерской, глядя на залитую светом платформу и множество часовых. Дедушка шепнул что-то отцу на ухо и потянул в другую сторону. К западу от здания вокзала располагалась открытая сортировочная станция, колючая проволока тянулась от этого здания до крепостной стены. Лучи прожекторов на сторожевых башнях скользили взад-вперед, освещая больше десятка железнодорожных путей. На сортировочной станции стоял высокий шест, на котором висела лампочка размером с бычье яйцо, в ее зеленом свете все предметы меняли обличье.
Отец лежал ничком рядом с дедушкой, наблюдая, как по ту сторону расхаживали часовые.
С запада примчался товарный поезд, из огромной трубы вырывалось множество ярко-красных искр. Свет от фар напоминал речку, которая с журчанием текла сюда издалека.
Дедушка с отцом проползли к сетке, подергали ее, хотели было сделать подкоп под ограждением, однако один из шипов колючей проволоки вонзился в отцовскую ладонь, и он сдавленно застонал.
Дедушка тихо спросил:
– Что такое?
– Пап, я руку поранил.
– Тут нам не пройти, давай возвращаться!
– Жаль, что у нас нет пистолетов.
– Так и с пистолетами бы не прорвались.
– Были бы пистолеты, мы бы первым делом разбили вон то бычье яйцо.
Они отступили в тень. Дедушка нащупал обломок кирпича и с силой метнул в сторону рельсов. Часовой тут же что-то пронзительно крикнул и пальнул из винтовки, после чего туда же направили свет прожектора. Ураганный пулеметный огонь едва не оглушил отца. Пули высекали о рельсы золотые искры.
Пятнадцатого числа восьмого лунного месяца, в праздник Середины осени, в уезде Гаоми устраивали большую ярмарку. Несмотря на войну, простым людям нужно было как-то жить, что-то есть и во что-то одеваться, а значит, торговля продолжалась. Людские потоки входили в город и выходили, толчея была такая, что яблоку негде упасть. В восемь часов утра на пост у северных ворот уездного города заступил парнишка по имени Гао Жун. Он по всей строгости опрашивал и досматривал всех входивших и выходивших. Ему казалось, что стоявший напротив японец смотрит на него очень недружелюбно.
К воротам подошел немолодой мужчина под шестьдесят и мальчик-подросток чуть старше десяти, который подгонял маленького козлика. Лицо старика было черным, а глаза светились синевой; у мальчонки лицо было красным и потным, он выглядел напряженным.
Целая толпа скопилась у ворот, закупоривая вход. Гао Жун дотошно всех опрашивал и обыскивал.
– Куда направляетесь?
– Домой! – ответил старик.
– На ярмарку не пойдете?
