Осень одна тысяча девятьсот тридцать девятого года стала в жизни дедушки самым сложным периодом. Его отряд уничтожен, любимая жена убита, сын тяжело болен, дом сожжен, так еще и болезнь привязалась. Война разрушила почти все, что у него было. Он смотрел на трупы людей и собак, которые, казалось, слиплись в один сплошной клубок, и не мог привести свои мысли в порядок. Несколько раз дедушка сжимал приклад винтовки и думал о том, чтобы проститься с этим насквозь подлым миром, однако желание мстить пересилило малодушие. Дедушка ненавидел японцев, ненавидел отряд Лэна и Цзяогаоскую часть Восьмой армии. Бойцы Восьмой армии похитили у него больше двадцати винтовок и след простыл, только вот что-то не слышно, чтоб они сражались с японцами, – зато постоянно доходили слухи о стычках между ними и отрядом Лэна. Более того, у дедушки закралось подозрение, что пятнадцать винтовок «Арисака-38», которые они с отцом спрятали в высохшем колодце и которые потом внезапно исчезли, тоже украдены солдатами Восьмой армии.
По краю низины к дедушке подошла тетка Лю, все еще миловидная женщина за сорок. Она ласковым взглядом скользнула по посеребренной дедушкиной голове и большой грубой рукой взяла его под руку со словами:
– Братец, не стоит сидеть тут и предаваться горьким думам. Пойдем домой. Древние говорили: «Нет на свете дорог, по которым человек не пройдет». Безвыходных положений не бывает, так что больше ешь, пей, отдыхай, а когда оправишься от болезни, тогда и посмотрим…
Дедушка растроганно смотрел на доброе лицо женщины.
– Сестрица… – Из его глаз чуть не брызнули слезы.
Тетка Лю погладила дедушку по сгорбленной спине.
– Ты посмотри на себя. Только-только минуло сорок, а довел себя до такого состояния.
Тетка Лю повела его домой. Дедушка, видя, что она еще чуть прихрамывает, заботливо поинтересовался:
– С ногами-то получше?
– Язвы прошли, только теперь одна нога тоньше другой.
– Потолстеет еще, – успокоил дедушка.
Тетка Лю сказала:
– А про рану Доугуаня, думаю, не стоит так волноваться.
– Сестрица, ты думаешь, у него и с единственным яичком все получится?
– Мне кажется, да. Говорят же, одна головка чеснока еще острее.
– Правда?
– Вон мой дядька родился с единственным яичком, а наплодил детишек.
– Ого!
Ночью дедушка положил уставшую голову на грудь тетки Лю, а она большой ладонью начала гладить дедушкино худое костлявое тело, без остановки приговаривая:
– Братец… а еще можешь? Есть еще силы? Ты не печалься, лучше давай-ка меня… на душе станет полегче.
Дедушка вдохнул кисловатый запах, шедший изо рта тетки Лю, и тут же заснул крепким сном.
Мать никак не могла выкинуть из головы ту сцену: господин Чжан пинцетом берет сплющенный фиолетовый шарик, подносит к глазам, долго смотрит и потом выкидывает в миску, куда накидана грязная вата, куски кожи и плоти. Господин Чжан выкинул шарик из тела Доугуаня! То, что вчера было драгоценностью, сегодня отправилось в мусорку. Матери шел тогда шестнадцатый год, она уже начинала понимать, что к чему, смущалась и боялась. Когда она ухаживала за отцом, то при виде замотанного в белую марлю детородного органа сердце начинало бешено колотиться, лицо то горело, то краснело.
Потом она узнала, что тетка Лю спит с дедушкой.
Тетка Лю сказала ей:
– Краса, тебе уже пятнадцать, уже взрослая. Попробуй потеребить «перчик» Доугуаня, если встанет, значит, это твой мужчина.
Мать от стыда чуть не заплакала.
Отцу сняли швы. Когда он спал в хибарке, мать тайком проскользнула внутрь, движения ее были тихими, а лицо горело. Она присела рядом с отцом, аккуратно стянула с него штаны. В лунном свете мать увидела, что отцовский «перчик» после ранения стал уродливым до невозможности, а головка приобрела какой-то диковинный вид. Мать бережно стиснула «перчик» потной рукой и почувствовала, как он постепенно становится горячее, набухает и пульсирует в ладони, словно сердце. Отец распахнул глаза, покосился на нее и спросил:
– Краса, ты чего творишь?
Мать вскрикнула от ужаса и бросилась прочь, но на выходе с разбегу врезалась в моего дедушку. Дедушка взял мать за плечи и спросил:
– Краса, в чем дело?
Мать громко заревела, вырвалась и умчалась прочь.
Дедушка вошел в хибарку, а потом, как сумасшедший, выскочил наружу, разыскал тетку Лю, стиснул ее груди и забормотал:
– И впрямь одна головка чеснока еще острее! Еще острее!
Он пальнул в небо трижды, затем сложил руки в молитвенном жесте и громко крикнул:
– Небо смилостивилось надо мной!
