Дедушка чуть было не свалился с коня. Он удивленно смотрел на этого молодого, красивого, умного парня, и от волнения грудь сдавило так, что даже стало больно. Он остановил коня и дождался, пока перед глазами перестанут мельтешить черные точки. Ему хотелось скатиться с седла, встать на колени и поклониться, но он счел это неподобающим, протянул руку, схватил влажную от пота ладонь Пятого Заварухи и сказал, стуча зубами:
– Что ж мы раньше не встретились, почему так поздно?!
– Господин[122], не нужно излишних церемоний, давайте держаться одних помыслов и одних моральных устоев и сообща замышлять великое дело! – воскликнул Пятый Заваруха со слезами на глазах.
Черное Око, который оторвался от них на одно ли, остановил коня и крикнул:
– Ну, едете или нет?
Пятый Заваруха, сложив руки рупором, прокричал в ответ:
– Едем! У Лао Юя подпруга порвалась, как раз чиним!
Они услышали, как Черное Око выругался, и увидели, как он ударил по крупу своего коня плетью и тот, подскакивая, как огромный кролик, помчался вперед.
Пятый Заваруха, глядя на моего отца, который сидел на коне с блестящими глазами, сказал:
– Юй-младший, то, про что я сегодня говорил с твоим отцом, – дело особой важности, никто не должен узнать об этом!
Отец энергично покивал головой.
Пятый Заваруха отпустил натянутый повод, и пегий жеребчик распушил хвост и помчался вперед, а комья земли из-под его копыт полетели в речку.
Дедушка ощутил такую завершенность и ясность, каких доселе не испытывал. Слова Пятого Заварухи будто бы протерли его сердце, пока оно не заблестело, как зеркало. Счастье от того, что он наконец осознал цель борьбы и предвидел грядущие великие свершения, волнами поднималось в душе. Он пошевелил губами и произнес короткую фразу, которую не расслышал даже сидевший перед ним отец:
– Воля Неба!
Кони то неслись, то замедляли шаг. В полдень они спустились с насыпи к Мошуйхэ, а после обеда река уже осталась позади. Вечером дедушка, сидя верхом, увидел вдалеке речку Яньшуйхэ, что была наполовину уже Мошуйхэ и петляла среди солончаков. Ее серая поверхность напоминала матовое стекло, на котором поблескивали размытые пятна света.
История о том, как глава уезда Цао Мэнцзю прибегнул к хитрому плану, чтобы очистить дунбэйский Гаоми от разбойников во главе с моим дедушкой, произошла поздней осенью одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Когда дедушка был в диких горах острова Хоккайдо, он снова и снова воскрешал в памяти те трагичные события. Вспоминал, как трясся по ухабистым дорогам дунбэйского Гаоми в черном «шевроле» – каким же он тогда был самодовольным и бесподобно невежественным. Дедушка подумал, что сыграл роль птички-манка и заманил в ловушку восемьсот героев. Когда он вспоминал, как этих восемь сотен бойцов изрешетили пулеметы у пересохшей реки за пределами Цзинаньской[123] управы, у него холодели руки и ноги. Когда, набросив на плечи рваный холщовый мешок, он драной сеткой ловил в мелководной речке рыбу и видел в бухте, изогнутой в форме полумесяца, серо-синие волны, догонявшие друг дружку и напоминавшие гребни рисовых полей, то вспоминал реки Мошуйхэ и Яньшуйхэ в родном краю. А поджигая сучья, чтобы поджарить толстолобика, водившегося в этой реке на Хоккайдо, он размышлял о том, как его страшная ошибка унесла жизни восьмисот храбрецов…
Перед рассветом дедушка закинул ногу на глинобитную стену полицейского участка при Цзинаньской управе, вскарабкался наверх и оттуда съехал на кучу травы и обрезков бумаги, спугнув шаставших там двух диких котов. Он проскользнул в один из дворов, где обменял черную военную форму на лохмотья, после чего смешался с толпой на городских улицах и наблюдал, как его земляков и товарищей по одному заводят в крытые вагоны. На станции стояли в огромном количестве часовые, витал мрачный дух смерти, над крытым грузовым вагоном клубился темный дым, а из трубы паровоза со свистом вылетал фонтан пара…
