– Да я не сестру твою оплакиваю. Она все равно уже померла, плачь не плачь – не оживет. Я нас оплакиваю. Мы же с тобой из соседних деревень, то и дело сталкивались, не родичи, конечно, но близкие друзья. Как мы до такого докатились? Я оплакиваю твоего племянника, моего сына, ему всего восемнадцать, пришел за мной в «Железное братство», всем сердцем хотел отомстить за твою старшую сестру, но и отомстить не отомстил, так еще и погубили вы его. Вы его проткнули штыком, он перед вами встал на колени, я своими глазами видел, а вы его все равно убили! Бездушные вы ублюдки! Неужели вас дома сыновья не ждут?!
Слезы в его глазах высохли от гнева, лицо приобрело хищный оскал. Он запрокинул голову и зарычал на оборванных солдат Цзяогаоской части, руки которых были скручены за спиной пеньковой веревкой:
– Скоты! Раз вы такие сильные, так и били бы япошек! Били бы желтомордых! Нас-то зачем трогать? Предатели! Вы как Чжан Банчан[125], у которого тайные связи за границей…
– Не сердись, зять, – увещевал его названый шурин, служивший в Цзяогаоской части.
– Кто тебе тут зять?! Когда ты в племянника гранату бросал, разве помнил, что у тебя зять есть? Или вы, коммунисты из Восьмой армии, из щелки между камнями выскочили? Нет, что ли, у вас жен и детей? – Рана на лице пожилого бойца разошлась от гнева еще сильнее, и из нее сочилась черная кровь.
– Старина, у тебя справедливость-то какая-то однобокая. Если бы ваши люди из «Железного братства» не похитили нашего командира и не выманили у нас шантажом сотню винтовок, то мы бы вас не трогали, мы же на вас напали, только чтобы вернуть оружие для борьбы с японцами, а вернули бы, так отправились бы на антияпонский фронт и били там япошек в первых рядах, – так, потеряв терпение, возражал один из командиров Цзяогаоской части.
Тут отец тоже не выдержал и хриплым голосом, который в ту пору только-только начал ломаться, сказал:
– Это вы у нас украли спрятанные в колодце винтовки, а еще прихватили сушившиеся на стене собачьи шкуры. Только после этого мы заложника взяли!
Отец смачно харкнул, целясь в рожу этого командира Восьмой армии, но плевок прилетел прямо в лоб высокого и чуть сгорбленного бойца из «Железного братства». Тот от отвращения сморщился, вытянул шею, прижался лицом к ивовой коре и начал тереться об дерево. Тер до такой степени, что лоб позеленел, но все равно плевок не оттер. Рассвирепев, он повернулся к отцу:
– Доугуань, твою мать!
И хотя руки у пленных от веревок затекли и распухли и никто из них не знал, что их ждет впереди, пленники рассмеялись.
Дедушка с горечью сказал:
– К чему споры? Все мы горе-вояки разбитых войск.
И в тот же момент он ощутил, как кто-то резко дернул его за раненую руку. Он обернулся и увидел, что Мелконогий Цзян, словно столбик пепла ароматической палочки, повалился на бок. Раненая нога распухла так, что стала похожа на гнилой арбуз, и из нее сочилась какая-то кашица, не то гной, не то кровь.
Его бойцы бросились к нему, однако веревки потянули их обратно, и им оставалось лишь беспомощно смотреть на своего командира, лежащего без сознания.
Солнце вынырнуло из моря тумана, посылая во все стороны золотистые лучи, чтобы весь мир окутали ласка и тепло. Кашевары из отряда Лэна на тех самых очагах, которыми вчера еще пользовалось «Железной братство», варили гаоляновую кашу. Каша булькала, загустевала, по ее поверхности шли пузыри размером с кулак, напоминавшие плавательные пузыри рыб. Они лопались в солнечном свете. Теперь к запаху крови и трупному запаху примешивался еще и аромат гаоляновой каши. Четверо солдат Лэна на двух створках двери, как на носилках, принесли к излучине большие куски конины и целые конские ноги. Они сочувственно мерили взглядами привязанных к ивам пленных, а те смотрели на лишившегося чувств Мелконогого Цзяна, так и лежавшего на земле, и на часового, который медленно расхаживал по земляному валу, волоча за собой винтовку. От штыка винтовки шли извилистые дорожки света, напоминавшие серебряных змеек. Были и такие, кто глядел на легкую розовую дымку над рекой, колеблемую ветром. Отец же наблюдал за четырьмя солдатами, притащившими конину к излучине.
Они опустили створки дверей на землю у самой воды, те тут же покосились, и с них потекла кровавая вода, тонкие кровавые ручейки беспокойно сбегали прямо в излучину, капая на желтоватую ряску. Несколько листочков ряски перевернулись, явив небу серо-зеленую тыльную сторону. Теплый пурпурный свет отражался от ряски и падал на равнодушные лица бойцов Лэна.
– Сколько ряски! – воскликнул худощавый солдат, похожий на цаплю. – Как будто излучина укрыта конской шкурой.
– Вода в излучине совсем грязная.
– Говорят, если из нее напьешься, заразишься проказой.
– Неужто?
– Несколько лет назад тут утопили двух прокаженных, так у местных карпов после этого глаза загноились.
Похожий на цаплю солдат увяз в прибрежном иле и начал быстро перебирать ногами, но грязь с чавканьем налипала на японские сапоги с вывернутым наизнанку мехом на голенищах.
