Минут через десять там открыли огонь – после нескольких разрозненных винтовочных выстрелов застрочил пулемет. Затем вместе с резким порывом ветра в деревню со свистом прилетел блестящий артиллерийский снаряд, который упал на земляной вал и взорвался. Осколки разлетелись во все стороны, впились в полуразрушенные стены, застряли в коре деревьев. Послышалось непонятное курлыканье на иностранном языке.
Это были не марионеточные войска, а самые настоящие японцы. Отряд Лэна изо всех сил оказывал им сопротивление на земляном валу, партиями спуская вниз раненых.
Через полчаса люди Лэна сдали вал и отступили за полуразрушенные дома, пытаясь сдержать японских чертей. Снаряды теперь долетали и до излучины. Пленники засуетились, начали топать ногами и громко ругаться:
– Развяжите нас, мать вашу! Развяжите нас!
Двое охранников с пистолетами-пулеметами беспомощно переглядывались, не зная, что делать.
Дедушка сказал:
– Если вас китайским хером заделали, то отпускайте нас, а если японским – пристрелите!
Тогда двое охранников взяли из груды оружия по сабле и перерубили веревки.
Восемьдесят с лишним человек как сумасшедшие бросились к куче винтовок и гранат, а потом, невзирая на затекшие руки и урчащие от голода животы, с дикими криками ринулись под пули, летевшие со стороны японцев.
Еще минут через десять за земляным валом взметнулись десятки столбов дыма. Это была первая партия гранат, которые швырнули солдаты Цзяогаоской части и члены «Железного братства».
Полные губы цвета пурпурно-красного винограда, какие бывают только у смуглых женщин, придавали моей второй бабушке Ласке безмерную привлекательность. История ее рождения и прошлое уже глубоко погребены под песком времени. Влажный желтый песок укрыл упругое и пышное юное тело, личико, налитое, как бобовый стручок, и синие глаза, что и после смерти не знали покоя, потушив гневный и неистовый, бунтарский взгляд, который Ласка бросала с вызовом на безобразный мир и с любовью – на мир прекрасный, взгляд, в котором через край переливались постыдные мысли. На самом деле вторую бабушку похоронили в родном черноземе. Ее пахнущее свежей кровью тело положили в гроб, сколоченный из тонких ивовых досок, покрытых неровным слоем коричнево-красного лака, который не мог скрыть ходов, проделанных личинками жука-усача. Однако картина, как ее темное блестящее тело поглощает золотистый песок, навеки запечатлелась на экране моего мозга, и это изображение никогда не потускнеет в моем сознании. Мне кажется, будто бы на залитом теплым красным светом скорбном песчаном берегу возвышается насыпь в виде человеческого тела. Изгибы фигуры второй бабушки плавны, ее груди стоят торчком, по неровному лбу сбегает тоненькой струйкой песок, чувственные губы выступают из-под золотого песка, словно бы призывают вольную душу, скрытую под роскошным одеянием… Я знаю, что это все иллюзия и вторая бабушка похоронена в родном черноземе, а ее могилу окружает стеной красный гаолян, и если стоять перед могилой – если только не зимой, когда вымерзает вся растительность, да в начале весны, когда дуют юго-восточные ветра, – то даже горизонта не разглядишь, словно в кошмарном сне гаолян дунбэйского Гаоми лишает возможности увидеть дальше своего носа, как говорится, глаза мыши видят не дальше одного цуня. Тогда поднимите желто-зеленое лицо, похожее на тыквенную семечку, и сквозь просветы в гаоляне взгляните на весь райский блеск тревожно-синего неба! А под вечно печальное журчание реки Мошуйхэ прислушайтесь к доносящейся с небес музыке прозрения потерянных душ.
В тот день утро было прозрачно-лазурным. Солнце еще не вышло, размытая линия горизонта в первом зимнем месяце была оторочена ослепительной темно-красной каймой. Лао Гэн выстрелил из дробовика по красной лисе с хвостом, напоминавшим факел. Лао Гэну не было равных среди охотников близ устья Яньшуй, он охотился на диких гусей, зайцев, диких уток, ласок, лисиц и даже на воробьев от безвыходности. Поздней осенью и в начале зимы воробьи в дунбэйском Гаоми собирались в гигантские плотные стаи – тысячи воробьев сбивались в коричневую тучу, которая быстро перекатывалась, прижимаясь вплотную к земле. Вечером они прилетали обратно в деревню и рассаживались на ивах, где еще оставались одинокие сухие листочки; усыпанные воробьями зеленовато-желтые голые ивовые ветки уныло свисали. Мазок предзакатного солнца опалил румянцем пышные розовые облака на горизонте, деревья были залиты светом, черные глаза воробьев поблескивали, словно золотые звезды. Птицы без конца прыгали и ворошили кроны.
