Юй Чжаньао проработал в винокурне два месяца. Уже наступил девятый лунный месяц, созрел гаолян. Бабушка велела дяде Лю нанять еще несколько временных работников, чтобы привести в порядок гумно и открытое зернохранилище и подготовиться закупать гаолян. Погода стояла отличная, солнечная и ясная. Бабушка надела белоснежную шелковую рубаху, на ногах у нее красовались красные атласные туфельки, а в руках она держала обструганные ивовые прутья толщиной с палец. За ее спиной резвилась целая свора собак. Бабушка прошлась туда-сюда по двору; глядя на нее, деревенские жители подмигивали друг другу и кривлялись, но в ее присутствии никто не осмеливался и воздух-то испортить. Юй Чжаньао несколько раз пытался приблизиться к ней, но бабушкино лицо сохраняло серьезное выражение, она с Юем и словом лишним не обмолвилась.
В тот день Юй Чжаньао перепил вина, однако не чувствовал себя пьяным. Он улегся на кан в проходной комнате, но ворочался и не мог уснуть. Через два окна в комнату пробивались дорожки лунного света. Двое работников при свете масляной лампы штопали рваную одежду.
Затем Лао Ду, который умел играть на баньху[70], завел такую жалобную мелодию, что сердце дрожало как струна. У одного из парней, штопавших одежду, от этой грустной мелодии засвербило в горле, и он хриплым голосом запел: «Тяжело холостяку, очень ему тяжко, некому холостяку починить рубашку…»
– Пусть тебе хозяйка залатает…
– Хозяйка? Вот уж не знаю, какой молодой ястреб отведает лебединого мяса…
– Молодой и старый хозяева позарились на лебединое мясо да поплатились жизнью.
– Я слыхал, что она еще в девичестве сговорилась с Пестрошеем.
– То есть отца и сына Шаней и впрямь убил Пестрошей?
– Поменьше болтай, поменьше болтай. Как говорится, сболтнешь у дороги, а в траве кто-нибудь подслушает.
Юй Чжаньао, лежа на кане, холодно усмехнулся.
– Сяо Юй, что смеешься?
Вино придало ему смелости, и он выпалил:
– Это я их убил!
– Да ты пьяный!
– Пьяный? Это ты пьяный. Хозяев я убил! – Он потянулся, достал из тюка с одеждой, висевшего на стене, короткий меч и вытянул из ножен. Меч в лунном свете напоминал серебряную рыбу. Запинаясь, Юй Чжаньао проговорил: – Расскажу вам, ребята… я ж с хозяйкой того… давно уже переспал… в гаоляновом поле… ночью устроил пожар… раз удар… два удар…
Все молчали. Один из работников задул масляную лампу. Комната погрузилась во тьму, меч в лунном свете заблестел еще сильнее.
– Спать! Спать! Спать! Завтра рано вставать гнать вино!
Юй Чжаньао бормотал:
– Твою ж мать… штаны подтянула и знать меня не знаешь, а я на тебя пашу как конь… Но это тебе так не сойдет – я тебя прямо сегодня ночью… прирежу.
Он поднялся с кана и с мечом в руках, шатаясь, вышел из комнаты. Работники лежали в темноте с широко открытыми глазами, глядя на холодный блеск стали в руках Юй Чжаньао, но никто не рискнул и слова вымолвить.
Юй Чжаньао вышел во двор, залитый лунным светом, ряды глазированных чанов поблескивали, словно драгоценности. Южный ветер с полей, приносивший с собой сладковато-печальный запах зрелого гаоляна, заставил его вздрогнуть. С западного двора раздался женский смех. Юй Чжаньао направился к навесу за высокой табуреткой на четырех ножках. Когда он вошел под навес, черный мул, привязанный за длинной кормушкой, приветственно цокнул копытом и громко фыркнул, раздув грубые ноздри. Не обращая внимания на мула, Юй Чжаньао забрал табуретку, пошатываясь, подошел к высокой стене, влез на табуретку и выпрямился: теперь край стены упирался ему в грудь. Он увидел белоснежную оконную бумагу, подсвеченную изнутри, на которой были наклеены красные узоры. Хозяйка и та девчонка по прозвищу Ласка шумели на кане. Юй Чжаньао услышал голос Тетки Лю:
– Ах вы, озорницы! Давайте уже спать! – После этого Тетка Лю велела: – Ласка, сходи к котлу, посмотри, поднялось ли тесто.
Юй Чжаньао взял в зубы короткий меч и вскарабкался на стену. Пять собак подскочили и залаяли, запрокинув головы. Юй Чжаньао перепугался, потерял равновесие и свалился в западный двор. Если бы бабушка не вышла во двор, боюсь, злые собаки разорвали бы его в клочья – они и с двумя такими Юй Чжаньао могли сладить.
Бабушка отозвала собак и крикнула:
– Ласка, зажги фонарь и неси сюда!
Сжимая в руках скалку и быстро перебирая толстыми ногами, Тетка Лю громко крикнула:
– Хватайте вора! Хватайте вора!
Ласка выбежала с фонарем и осветила избитое до неузнаваемости лицо Юй Чжаньао. Она холодно рассмеялась:
– Ах, это ты!
Бабушка подобрала короткий меч, оглядела со всех сторон, сунула в широкий рукав и сказала:
– Ласка, пойди позови дядю Лоханя.
Только Ласка открыла ворота, как дядя Лохань вошел и спросил:
– Хозяйка, что случилось?
Бабушка ответила:
– Этот работник напился!
Дядя Лохань кивнул:
– Понятно.
Бабушка обратилась к Ласке:
– Принеси-ка мой ивовый прут!
Ласка принесла белоснежный ивовый прут, и бабушка сказала:
– Сейчас я тебе помогу протрезветь!
Она размахнулась и начала хлестать Юй Чжаньао по заду вдоль и поперек.
