Наверное, надо пойти домой и отдохнуть. Но спать не хотелось. Даже есть. Организм находился в каком-то диком стрессе, и как расслабиться, было непонятно.
Похоже, необходимо просто отпустить ситуацию, успокоиться и подождать. Но чего? Новой жертвы? Убийца не остановится, а значит, бездействовать нельзя. Нельзя! Умирают люди! И он, следователь, был единственным, от кого зависело прекращение этого кошмара!
Саблин затушил сигарету и встал. Прошёлся по кабинету. Он знал, что иногда физическая нагрузка даёт мозгу отдохнуть. Может, пойти прогуляться? Следователь опять взглянул в окно. Холодно. Какая на фиг прогулка!
Но находиться здесь сил нет! Рабочий стол, карта города на стене, бумаги — всё, казалось, давило на Саблина, запирая его в пустых догадках и самобичевании.
Он резко снял пальто с вешалки, забрал сигареты и телефон.
Надо идти. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда.
Филипп взлохматил и без того торчащие во все стороны немного вьющиеся волосы.
Исход, Синай, гробница… Набатейская интерпретация. Смирнов снова и снова прокручивал эти слова в голове, словно мантру.
Видимо, он слишком буквально воспринимал текст, пытаясь найти прямые соответствия с библейскими событиями.
Что, если набатеи видели в исходе не религиозное освобождение, а политический переворот, смену власти, бегство элиты? Нет. Не то.
Или гора Синай для них была не местом откровения, а символом власти, которую Моисей узурпировал? Бред какой-то. Тоже маловероятно.
А может, гробница — не место захоронения, а хранилище знаний, артефактов, связанных с исходом, с тем, что осталось за кадром официальной истории? Хм. Филипп задумался. Вряд ли. Он уже прочитал про древний памятник в Аравийской пустыне. Ничего, кроме камня, внутри не было. Даже надписей.
Смирнов встал из-за стола и подошёл к окну. Он смотрел на белую пелену, застилающую город, но представлял себе бескрайнюю Аравийскую пустыню, раскалённую солнцем, безжалостную и хранящую свои секреты. Гробница… Она зацепила Филиппа. Упоминание в свитках исторических событий казалось нормальным, ведь как не о них оставлять летописи для потомков. Но гробница… да ещё и недостроенная. Зачем писать о ней?
Он вернулся к столу и вновь взял в руки лист бумаги с текстом одного из свитков. Принялся перечитывать заново, слово за словом, символ за символом, стараясь увидеть фразы глазами набатеев, понять их логику, их мировоззрение. Смирнов обратил внимание на детали, которые раньше выглядели незначительными: упоминания о торговых путях, о караванах, о союзах с другими племенами. Набатеи были купцами, дипломатами, политиками. Они умели видеть выгоду в любой ситуации, адаптироваться и выживать.
Внезапно его взгляд зацепился за одно слово, прежде не привлекавшее внимание, — «манна». В библейской истории это означало пищу, посланную Богом иудеям в пустыне. Но в набатейском документе данное слово упоминалось в контексте первосвященника Ясона, преподнёсшего некий жезл царю Арете I, чтобы тот предоставил ему убежище. Получается, для набатеев «манна» была не божественным даром, а чем-то материальным, например, ценным ресурсом? Жезл вполне мог быть драгоценным или из редкого минерала. И что, если он связан с той самой гробницей?
Филипп почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он схватил блокнот и стал записывать свои мысли, набрасывать схемы, строить гипотезы. Манна, жезл, гробница… Скорее всего, иудеи не просто бежали из Египта, а вынесли с собой нечто ценное, способное обеспечить им выживание в пустыне. И набатеи знали об этом… Чёрт! Нет. Стоп. Чушь какая-то! Моисей вывел свой народ из Египта где-то в тысяча двести восьмидесятом году до нашей эры, а царь Арета I, и, соответственно, Ясон, жили спустя тысячу с лишним лет. Слишком большой интервал времени между ними.
Писатель вспомнил о профессоре Феранси и его словах о том, что набатеи адаптировали и переосмысливали чужие верования. Возможно, они не полагались на божественное происхождение манны, но, тем не менее, видели в ней источник богатства, власти. Но что это? При чём тут жезл и гробница? Проклятие!
Он снова углубился в чтение свитков, полный решимости докопаться до истины, когда его телефон зазвонил.
— Привет, — услышал он голос Саблина.
— О, привет!
— Чем занимаешься?
— М-м-м… работаю, — осторожно ответил Филипп, помня, как следователь советовал ему бросить перевод.
— Не желаешь выпить? Мне надо отвлечься.
— Сейчас? — удивился писатель. Ему не хотелось отвлекаться от перевода. Казалось, история начала потихоньку раскрываться и он что-то нащупал.
— Ага.
— Ну… ладно, давай.
— Отлично. Буду ждать тебя в баре рядом с твоим домом.
— В «Графине»?
— Да.
— Хорошо. Дай мне полчасика собраться.
— Лады.
Саблин отключился, а Филипп поспешил в ванную. Все три дня, что сидел дома над свитками, он не брился и не причёсывался.
Субботний вечер в баре дышал жизнью. Гомон голосов не раздражал, создавая атмосферу спокойствия, а звон бокалов казался приятным фоном для разговора.